Глаза мальчика наполнились слезами, он замотал головой.

— Несчастный случай, да? — подсказал Карлссон.

— Ага. — Мальчик начал всхлипывать. — Но это не я... Это те, другие.

Валл поглаживал себя по лысоватой макушке, словно хотел привести в порядок волосы, которым положено там расти.

У Маттиассона был непривычно отсутствующий вид. Лицо его было бледно.

Петтерссон стоял тут же.

Они смотрели. И видели ноги, торчащие из мешка.

— Вот... вот... вот... — твердил Петтерссон, не в силах произнести что-нибудь членораздельное.

— Да, — вздохнул Валл и подошел к мешку.

— Берись, — предложил он Маттиассону.

Они сдвинули мешок, и женщина выпала...

Теперь она лежала на цементном полу. Малорослая, худощавая. Человеческие останки, обломок жизни, которая не имела особой ценности для кого-нибудь, кроме нее самой и ее семьи. И всех тех, кто по утрам доставал из почтового ящика свежие газеты. И всех тех, кто жил в убранных ею помещениях гостиницы.

— На голове есть следы удара, — заметил Валл.

— И кровь, — содрогнулся Маттиассон.

Ее тело станет предметом тщательного медицинского обследования. Подвергнется вскрытию. Но причины смерти можно прочесть на ее лице, на ее голове. Не надо быть патологоанатомом, чтобы сказать, что ее убили.

Возможно, некоторые раны нанесены ударом ноги по голове. Но с таким же успехом они могли появиться вследствие падения в мусоросборник.

— Да, — сказал Еркер. — Мы взломали дверь. В той квартире. А когда рылись в ящиках и шкафах, услышали, как кто-то поднимается по лестнице. Услышали, как в почтовом ящике зашуршала газета, и вдруг... дверь приотворилась.

Он зажмурился — видно, воспоминание было мучительное.