Я всегда думала, что мама убедила отца Джона избрать меня одной из будущих жен ради того, чтобы как можно скорее переложить на кого-то обязанность заботиться обо мне, любить меня. Боже. Однако если она подталкивала меня поближе к Пророку в расчете, что это снимет с нее подозрения, пока она будет придумывать для нас способ сбежать, то перспектива моего реального замужества, должно быть, приводила ее в не меньший ужас, чем меня. В противном случае она бы так отчаянно не пыталась найти выход, пока есть время. Боже.

Но разве я могла об этом знать? Я была ребенком, а она держала все в секрете, в одиночку несла это бремя и ни словом не обмолвилась ни одной душе. Изображала из себя верную и преданную Сестру, а сама строила тайные планы и в течение долгого времени успешно всех обманывала. В том числе и меня.

Потому что ты глупая, заявляет внутренний голос. В его тоне нет ни доброты, ни сочувствия, он звучит гневно и резко. Ты глупая, слабая, неблагодарная и всегда думала только о себе!

– Заткнись, – шепчу я.

Твоя мать пыталась спасти вас обеих, а ты только и делала, что копила обиды на нее.

– Заткнись. – Карандаш летает туда-сюда, заполняя листок бумаги ломаными темно-коричневыми линиями утесов.

Она, в отличие от тебя, понимала, что на самом деле представляет собой Легион Господень, а ты просто верила всему, что тебе говорили, и не видела самого важного – того, что нужно было видеть. Не будь ты так слепа, она бы успела поделиться с тобой правдой.

Карандаш протыкает бумагу и ломается.

Это ты виновата, что она где-то там, во Внешнем мире, совсем одна. Ты виновата, что у вас обеих никого нет.

– ЗАТКНИСЬ! – кричу я и в ярости отшвыриваю листок, так что и он, и карандаши разлетаются во все стороны, а потом луплю по столу кулаками. Левая рука от кисти до плеча взрывается болью, горячей и слепящей, словно огонь, но я рада этой боли, потому что заслужила ее. – ЗАТКНИСЬ! ЗАТКНИСЬ! ЗАТКНИСЬ!

Я слышу щелчок дверного замка, но не вижу, как распахивается дверь, – мои глаза накрепко зажмурены, и все вокруг густо-черное и кроваво-красное. Торопливые шаги, чьи-то руки на моих плечах, и вот сестра Харроу шепчет мне на ухо: тише, тише, все хорошо, все наладится. Она прижимает меня к груди, я не сопротивляюсь; гнев и бессильное отчаяние – кажется, то и другое копилось во мне годами, где-то в невообразимой глубине, – изливаются бурным потоком, полностью опустошая меня, так что я безвольно обмякаю в объятьях сестры Харроу. Слезы катятся по моим щекам, а она утешает меня, качает, словно младенца, и я снова слышу голос в голове – на этот раз он звучит мягче.