Однако Нейт не поступил бы так со мной, просто не поступил бы. Поэтому я решаю прямо ответить на прямой вопрос, и, значит, нужно подумать о маме, а я, признаться, вспоминаю о ней не сказать чтоб часто. И не потому, что это запрещено – в последнее время запреты волнуют меня куда меньше прежнего, – а потому, что думать о маме до сих пор больно, и эта боль такая сильная, что я с ней уже практически смирилась.

– Вопрос в лоб, – замечаю я.

– Извини, – говорит Нейт. – Не отвечай, если не хочешь.

– Да нет, все нормально. Конечно, скучаю. Еще как.

– Жаль, что я не успел познакомиться с твоей мамой. Думаю, она бы мне понравилась.

Я улыбаюсь. Понятно, что Нейт старается проявить вежливость, а я не собираюсь оспаривать то, чего не знаю точно, хотя и не уверена, что мама действительно бы ему понравилась. Не всем она нравилась.

В том числе тебе самой, шепчет внутренний голос. Во всяком случае, временами. Я морщусь и мысленно велю голосу заткнуться.

– Ее изгнали за год до моего вступления в Легион, верно? – уточняет Нейт. Я киваю. – Выходит, ты живешь без нее уже почти три года?

Боже правый, неужели так долго?

– Ну да.

– Ты веришь тому, что о ней говорят люди? Что она была еретичкой?

Я медлю с ответом, потому что судить о ереси имеет право только отец Джон, и даже разговоры на эту тему могут быть признаны еретическими, если ляпнуть что-нибудь не то. Но я доверяю Нейту и хочу поговорить о маме. Я очень долго не говорила о ней вслух.

– Они нашли ее дневник, – рассказываю я. – Записи в нем были ересью, как ни крути.

– И?

– Получается, она была еретичкой. В понимании отца Джона, как минимум.

Нейт кивает.