– Да, мы были в курсе, – говорит доктор Эрнандес. – Я не торопил тебя с рассказом, понимая, насколько тяжело тебе будет это сделать, и хотел, чтобы ты подошла к точке доверия самостоятельно. Однако если бы я знал, что ты винишь во всем себя, то сразу бы открыл правду.
– Я вам верю, – говорю я и сама слегка удивляюсь тому, что это так. Действительно так.
Осознание на миг захлестывает меня, но его быстро вытесняет другое чувство. Облегчение, которое я испытала после признания, переросло во что-то огромное и всеобъемлющее. Конечно, никто не ожил и радоваться особо нечему, но я мысленно повторяю: они умерли не из-за меня, я не виновата, и это максимум, что я сейчас могу сделать, чтобы не расплакаться от счастья.
Агент Карлайл потрясенно качает головой.
– Поверить не могу, что ты так себя терзала, – говорит он. – Нужно было сказать.
– Я хотела. – Я произношу это тоненьким, дрожащим голосом, как будто сдерживаю то ли смех, то ли слезы. – Думала об этом постоянно, но так и не смогла себя заставить. Я даже сегодня до конца не была уверена, что смогу. Поймите: входя в кабинет КСВ, я каждый раз видела детей, осиротевших из-за меня. Из-за того, что я сделала.
– Сочувствую тебе всем сердцем, – говорит доктор Эрнандес.
Я делаю глубокий вдох и задаю вопрос:
– Значит, я не виновата? – Я должна услышать это снова. – Моей вины нет?
Он улыбается и качает головой.
– Нет, Мунбим. Ты ни в чем не виновата.
Я закрываю глаза. Накатившая волна облегчения растекается во мне до самых кончиков пальцев, затем отступает. Разум постепенно проясняется, и в голову приходит внезапная мысль. Открываю глаза и, нахмурившись, спрашиваю у агента Карлайла:
– Как вы за нами следили?
– Что, прости?
– Вы говорили, что долгое время держали Легион под наблюдением. Каким образом?
– Разными способами. Перехватывали и вскрывали всю входящую и исходящую почту, прослушивали разговоры на территории Легиона с помощью микрофонов дальнего действия, использовали скрытые камеры.
Что? Я хмурюсь сильнее.