Я кое-как поднимаюсь и в панике обвожу взглядом широкое пространство Базы. Часть Братьев и Сестер укрылись за постройками, деревьями и сельскохозяйственной техникой. Один-два человека застыли на месте – глаза зажмурены, на лицах выражение ужаса, – но большинство выпускают автоматные очереди по главным воротам. Поверх стрельбы слышны крики, и я не могу отличить крики боли от воплей буйного ликования, ведь Последняя битва в конце концов началась.
Пригибаясь как можно ниже, я уношу ноги со двора. Добравшись до Восьмого корпуса, отваживаюсь бросить взгляд на юг и вижу, как четверо федералов вытаскивают через дыру в заборе обмякшую темную фигуру, яростно подавая знаки одной из карет скорой помощи. Федерал на танке по-прежнему орет в рупор, требуя прекратить огонь, но никто не обращает на него внимания. Все кричат, палят, повсюду царит дикий хаос. Я отрываю глаза от ворот и ныряю за угол Восьмого корпуса, в любой момент ожидая получить удар в спину, увидеть, как на сухую землю брызнет моя собственная кровь.
Шмыгаю через узкий проход к Девятому корпусу, распахиваю дверь, мчусь по коридору и под свист пуль, прошивающих стены, залетаю в свою комнату. Винтовка лежит на прикроватной тумбочке, но я даже не смотрю на нее, когда опускаюсь на четвереньки и заглядываю под кровать. Вытаскиваю неприбитую половицу, хватаю целлофановый пакетик с мастер-ключом, вскакиваю на ноги. Бегу назад и открываю дверь на улицу, но град пуль разносит дверной косяк, и я с визгом юркаю обратно в коридор и сжимаюсь в комочек на полу.
Осыпаемая дождем из щепок, ползу к распахнутой двери. Снаружи воздух уже пропитался дымом и густым, едким запахом пороха. Шум немилосердно бьет по ушам – бесконечная какофония разрывов и сухой треск пуль. Принимаю низкую стойку, делаю глубокий вдох и вываливаюсь из двери. Как только мои ноги касаются земли, несусь на север, к металлическим контейнерам, вытянувшимся в ряд у забора.
Это все я, это моих рук дело. Я запустила этот кошмар и уже никак не могу его остановить, но кое-что мне все-таки под силу. Я могу сделать так, чтобы Хани не умерла как зверь, заточенный в клетку.
Огибая двор по краю и стараясь держаться кромки асфальта, я преодолеваю половину пути, и тут из открывшейся двери Большого дома снова появляется отец Джон: лицо пылает праведным гневом, в руках винтовка М4.
– ЦЕНТУРИОНЫ, КО МНЕ! – громогласно командует он. – ДЕТИ – К АГАВЕ! БРАТЬЯ И СЕСТРЫ МОИ! СРАЖАЙТЕСЬ ДО КОНЦА! ЧАС ПОСЛЕДНЕЙ БИТВЫ ПРОБИЛ!
По Базе прокатывается волна всеобщего рева, интенсивность перестрелки тоже нарастает – воздух, кажется, почти полностью состоит из пуль, а мою голову как будто зажали в тиски. Тем не менее есть одна мысль, которая все же пробивается сквозь чудовищный грохот; она преследует меня на бегу, холодная и неотвратимая, как снежная буря.