Медленно подхожу к креслам. Может, это непонятный мне финальный этап того самого «процесса», о котором вел речь доктор Эрнандес, последнее испытание, чтобы решить, выпускать меня отсюда или нет? Дверь за моей спиной открывается, я поворачиваюсь и с нескрываемым раздражением говорю:

– Не знаю, чего вы от меня хотите…

Мир останавливается. Я словно бы превращаюсь в многотонную каменную статую, часы больше не тикают, земной шар не вращается вокруг своей оси, потому что в дверном проеме стоит моя мама.

Она зажимает рот ладонью, в глазах – слезы, и она смотрит прямо на меня, а я не могу ни шевелиться, ни соображать, ведь это же моя мама, это вправду, на самом деле она, и первая мысль, которая у меня возникает, точнее, единственная моя мысль – наверное, это сон, потому что ничего другого просто быть не может.

Мама сильно постарела, как будто с ее Изгнания прошло не три года, а гораздо больше: в волосах заметны седые пряди, кожа бледная, на шее и на лбу морщинки, но глаза – ее глаза – остались прежними.

Мы глядим друг на друга так, словно нас разделяет бескрайний океан. Чувства и воспоминания сталкиваются, точно огромные волны; боль, облегчение, гнев, горе и радость обрушиваются на меня лавиной, с которой я не могу совладать, которую не способна объять, и мне не остается ничего иного, кроме как стараться дышать в надежде выжить.

Она делает шаг ко мне, и я понимаю, что сейчас потеряю сознание, рухну на пол. Голос в голове возмущенно убеждает меня, что я сильная и не для того прошла через все ужасы, чтобы в последнюю минуту рассыпаться на кусочки, и я понимаю, что голос прав. Я отвечаю ему безмолвным криком, от которого звенит в ушах, и мой разум проясняется, я снова чувствую опору под ногами и стою замерев, а мама приближается ко мне, медленно и осторожно, будто к дикому зверьку.

На расстоянии вытянутой руки она останавливается. По лицу текут слезы, ладонь все так же зажимает рот, и мама смотрит на меня как на призрака, словно не верит, что я действительно стою перед ней.

– Моя маленькая Луна, – шепчет она, и звук ее голоса вонзается мне в грудь наточенным кинжалом, распарывает меня сверху донизу и являет миру все мои внутренности.

Я мучительно сморщиваюсь и начинаю плакать, ведь я была уверена, что больше никогда не услышу ее голос. Я смирилась с этой чудовищной реальностью, прожила свою злость, негодование, слезы, отгоревала как могла, и нынешнее облегчение от того, что я ошибалась, выше моих сил.

– Не плачь, – говорит мама. – Мунбим, только не плачь. Все хорошо.

Я мотаю головой, потому что все не хорошо, совсем не хорошо. Как что-то может быть хорошо, если погибло столько людей, если так много моих Братьев и Сестер осиротели и раны в их сердцах никогда не заживут до конца? Все совсем не хорошо, если моя мама возвращается ко мне, а их родители гниют в земле. Это несправедливо.