Ты не можешь пропустить ничего, что тебе предназначено. Не сомневайся в расписании движения. Рельсы определяют путь. Вот, пиши о Транссибирской магистрали. Это твой заповедник невозможного. Не знаешь, чего хочешь, мучаешься, что-то не дает тебе покоя. Для этого чего-то нужна вся жизнь.

Марианна

Марианна

Не слушай его, Руди. Какая Транссибирская магистраль. Он всю жизнь только и делает, что переезжает. Эмоциональный инвалид. Потому и говорит тебе, что не важно где. Только подумаешь, что он наконец открылся, а в итоге выскальзывает из рук как слизняк, стоит только подойти к нему. Никого он не любит. Я всегда была для него тягловой силой. И постоянное чувство вины за то, что недостаточно люблю его. Величайшая возможность быть близкими во всем – в сексе, в эротике, в желании, влюбленности – ничего! И вот парадокс – чем меньше секса, тем больше посвященности. Как замена. Правильно говорил мой отец – симбиоз. Но и тут ты не знаешь, с чьей стороны больше самолюбия. То ли с его, все вокруг него вертится, то ли с моей, потому что я, по его мнению, чистая конструкция. Ты понимаешь, что все это не любовь, а ее замена? И кто, по– твоему, человечнее, я или он? Конечно же, он, и намного. На чьей стороне спусковой крючок был? Наверное, на моей. Он взамен недополученной любви начал защищаться всеобщим признанием и почестями, держась, в своем стиле, в сторонке. Наверное, другие сами должны это увидеть. А я вместо любви, которую ему якобы не дала, взвалила на себя заботу о нем и педагогический, так сказать, научный подход. Положила его под микроскоп и вместо того, чтобы любить, изучаю его в мельчайших деталях, каждый нерв, каждую мысль. И это должно было стать целью моей жизни. А его – доказать, что он достоин любви, что все обязаны любить его, и в итоге я в конце концов тоже полюблю его. Потом он все это забывает, изначальные импульсы, и механизм продолжает работать сам по себе. Мне так повезло, что он не хотел мириться с этим и постоянно возникал. Через какое пекло мы прошли в Америке. Признаюсь, если бы все было спокойно, я бы как лошадь тащила все это до конца жизни, одинаково питаясь своим превосходством и своей подавленностью.

Год он мучился с этой рукописью. Еще в Будапеште я подарила ему название, «Сербская Касабланка». Он отказался, и не потому, что не может лгать, просто не сумел найти формулу, с помощью которой сохранил бы свою непохожесть на других, а всем, опять-таки, читал лекции о своей неподкупности и морали. Так что вся его проблема состояла в том, что не сумел найти подходящий способ солгать. Тогда он и стал мне противен. Я оставила его. Потому он тебе и рассказывает о том, что не место пишет биографию. Подумай только. Это говорит он, который весь состоит из своих окрестностей. И что же он тогда пишет, если не описывает место? Сколько раз он мне говорил, что если бы родился в Америке, то писал бы по-английски и стал всемирно известным писателем. Какой лицемер. И еще читает другим нотации.