И вот приезжает тот самый режиссер-женоненавистник. Начинается репетиция, оркестр играет Вагнера… Уже привычно он натыкается взглядом на лицо моей сестры, останавливает оркестр, нацеливает палочку и вопрошает свое знаменитое «Where are you from?».

И тогда моя преисполненная тайным восторгом сестра внятно и вежливо говорит:

— Маэстро! Я уже много раз рассказывала вам всю эту историю. Очевидно, вы мне не верите. Придется наконец сказать вам правду. Я родилась черным американским мужчиной. Но постепенно, мало-помалу, стала белой новозеландской женщиной… Просто у вас тут отличные шампуни.

Весь состав оркестра буквально повалился на свои инструменты. Хохот стоял такой, что старый осел вынужден был отпустить музыкантов на перерыв.

Но это, повторяю, западный пример самоидентификации. И западные шуточки по поводу нежелания акцентировать тему. У нас в Израиле все гораздо сложнее. Да и с шуточками тут следует быть осторожней.

На днях звонит приятель, он в стране недавно, не все понимает, не во все может вникнуть, поэтому время от времени сверяется: правильно ли поступил, правильно ли понял ситуацию.

— Слушай, — говорит, — со мной вчера произошло нечто страшное. Объясни, пожалуйста, что это было?..

И нервно рассказывает:

— Подхожу к остановке автобуса, там стоит приличная пожилая женщина, по виду наша. Я вежливо спрашиваю: давно ли нет автобуса? А она мне отвечает по-русски: «Я не говорю на вашем свинячьем языке».

Ну, приятель мой — человек остроумный, язвительный, за словом в карман не лезет. В первую минуту он, конечно, обалдел от такого неожиданного хамства, потом говорит:

— Мадам, это же прекрасно! Вот я сейчас называю вас «старой б…», а вы — ну ничего не понимаете!

И пошел прочь от остановки, чтобы рядом с этой дурой не стоять.

И все-таки страшная растерянность вот уже второй день никак его не покидает.

— Что это было? — взывает он к моему израильскому опыту. — Кто из нас сумасшедший — я или она?

— Не ты и не она, — объяснила я. — Скорее всего, эта женщина из так называемых «польских детей», то есть еврейских детей из Польши, которые были спасены из концлагерей и попали в Израиль не прямым путем, а через Советский Союз. Многие из них отлично говорят по-русски, потому что несколько лет мыкались по советским детским домам где-то под Джизаком, под Самаркандом. Детская память цепкая, язык в ней застревает на всю жизнь… Но голод, унижения, одиночество, которые этим детям пришлось пережить, тоже дают себя знать. Возможно, звучание русского языка не вызывает в их душе радостных эмоций. Возможно, в тот день у женщины были какие-то неприятности, скверное настроение. А тут еще ты подходишь к остановке и без обиняков обращаешься к ней по-русски, то есть идентифицируешь как «свою». И она, как могла, объяснила тебе, что думает о всей твоей общине.