Искусство – это антисудьба.

В период наибольшей свободы греческого духа греки чувствовали себя при дворе Ахеменидов не менее комфортно, чем византийцы при дворе Сасанидов; на фотографической реконструкции римская улица, с женщинами под покрывалами и мужчинами в тогах, напоминает не вашингтонскую или – уберем небоскребы – лондонскую, а улицу в Бенаресе; художники-романтики, открыв для себя мир ислама, поверили, что обнаружили живую античность. В наше время впервые произошла утрата памяти о своем азиатском прошлом и был разорван пакт, на протяжении пяти тысячелетий объединявший земледельческие цивилизации, как земля объединяет и леса, и кладбища; цивилизация завоевания мира навязала решающую метаморфозу, какую прежде навязывали великие религии, и изобретение машин, возможно, сравнимо по значимости с приручением огня…

Великое современное возрождение потребовало появления нашего искусства, но форма, в которой мы его знаем, близка к исчерпанию; рожденная в битве, подобно философии Просвещения, она не способна пережить собственную победу и остаться целой и невредимой. Тем не менее возрождение растет и ширится, как это происходило с Античностью после смерти Ренессанса и готики после конца романтизма; оно и служит гарантией нашему искусству, потому что ни один век, признавший одновременно греческую архаику, египетское искусство, скульпторов династии Вэй и Микеланджело, не может отвергнуть Сезанна. Наши проблемы не имеют ничего общего с теми, что волновали Вавилон, Александрию или Византию; даже если завтра нашей цивилизации грозит атомизация, она будет выглядеть иначе, чем в Египте накануне его гибели, а дрожащая рука, извлекающая из земли прошлое мира, не похожа на руку, лепившую последние статуэтки в Танагре: в Александрии музей был лишь академией. Первая универсальная художественная культура, которой наверняка предстоит изменить искусство и его направление, представляет собой не захват, а одну из высших побед Запада. Нравится нам это или нет, но западный человек освещает себе путь факелом, который несет, даже если этот факел обжигает ему руку, а освещает он то, что способно усилить могущество человека. Разве цивилизация агностиков откажется от помощи того, что превосходит ее понимание, а часто ее возвеличивает? Если материалом для любой культуры служит качество мира, то ее целью – качество человека; именно культура, понимаемая не как сумма знаний, а как наследница величия, творит человека, и наша художественная культура, сознавая, что нельзя ограничиваться самой тонкой и изысканной чувствительностью, двигается на ощупь, находя образы, песни и поэмы, унаследованные от древнейшей аристократии мира, потому что сегодня стало ясно, что других наследников у нее нет.