Рим принял в свой Пантеон побежденных богов.

Не исключено, что настанет день, когда кто-то, созерцая бесплодные пустоши или вновь захваченные лесом пространства, уже не сможет догадаться, сколько ума вложил человек в формы земли, укладывая флорентийский камень под тосканскими оливами так, чтобы не нарушить хрупкого равновесия. Ничего не останется ни от дворцов, под сводами которых проходил Микеланджело, обозленный на Рафаэля, ни от парижских кафе, где за одним столиком сидели Ренуар с Сезанном и Ван Гог с Гогеном. Вечность Одиночества сильнее любой армии и любой мечты, и нам это хорошо известно с тех самых пор, как появился человек – и узнал, что он смертен.

Ницше писал, что при взгляде на цветущую весной степь возникает чувство, что все человечество – не более чем роскошная видимость, созданная какой-то слепой силой ради небытия, и, если это чувство реально, оно непереносимо. Возможно. Я видел малайский океан ночью, усеянный созвездиями фосфоресцирующих медуз; прибрежные холмы серебрились туманностями светлячков; занималась заря, и огоньки понемногу гасли… Если судьба человечества так же ненадежна, как эти обреченные огни, то неумолимое равнодушие дня не сильнее, чем искрящаяся медуза, воздвигнувшая в порабощенной Флоренции усыпальницу Медичи и выгравировавшая посреди одиночества и забвения «Три креста». Что за дело туманностям до Рембрандта? Но звезды обрекают на небытие человека, а Рембрандт говорит именно о человеке. Пусть мы жалкие, бесследно исчезающие тела; пусть человечество – это небытие, из которого слабые руки извлекают, подобно тому, как извлекают из земли, несущей отпечаток полуживотных ориньякской культуры и погибших империй, образы, своим равнодушием или чувством причастности свидетельствующие о нашем достоинстве, – не бывает величия, существующего отдельно от того, что его поддерживает. Все остальное – покорные твари, мушки, не способные излучать свет.

А что же человек? Чем он озабочен – стремлением к вечности или попыткой уйти от беспощадной обреченности, о которой ему без устали напоминает смерть? Что за ничтожное существование, не успевающее увидеть даже, как гаснут давно умершие звезды! Но не менее ничтожно и небытие, если тысячелетиям, спрессованным в глине, не удается заглушить доносящийся из гроба голос великого художника… Смерть не всесильна перед едва начавшимся диалогом, а жизнь не измеряется прожитыми годами; жизнь – это бытие формы, выражающей победу человека над судьбой, и после смерти человека эта форма начинает жить своей непредсказуемой жизнью. Ее существование принесло ей победу, и оно же даст ей голос, которого в ней не слышал художник. Египетские и христианские статуи, в которых больше Египта и Христа, чем было в египтянах и христианах, шедевры Микеланджело, в которых больше Микеланджело, чем было в человеке, носившем это имя, и больше человечности, чем в мире, – все они, одержимые упрямым поиском истины, шелестят тысячей лесных голосов и не сдаются перед веками. Тела, увенчанные славой, не лежат в могиле.