Это качество достигается разными путями, и искусства не всегда играют для него одну и ту же роль. Средневековая культура не сводилась к знакомству с «Романом об Александре», ни даже к знакомству с трудами Аристотеля, которые тогда воспринимались как нечто вроде метода мышления; она базировалась на священных текстах и святоотеческом предании и была культурой души. Все искусство целиком принадлежало ей в настоящем времени. Ренессанс открыл престиж художника и вышел за рамки настоящего, которому была ведома только вечность. От прошлого он ожидал профанной эпопеи и форм расцвета, которые не всегда спорили с религиозными, но подсказать которые одна лишь вера не могла: он показал, чем отличается, с одной стороны, Венера от Аньес Сорель, а с другой – Александр и Цинциннат от рыцаря. Когда этот великий и тревожный образ превратился в декоративный, XVI век попал к нему в рабство и ослабил свое искусство: возможно, своим долгим закатом французская поэзия обязана тому, что Ронсар предпочел декоративность Феокрита волшебному фону, который использовали Спенсер и Шекспир. Ренессанс, с радостным возбуждением бросившийся раскапывать ограниченный период прошлого, искал в нем все, что способно ослабить демона (а может быть, заодно и Бога), и достиг вершины в аристократизме Тициана, этого вдохновенного торговца деревом, которого посещали император и короли и который распахнул окна в мир наготы и парусов. Чувства заняли место придворных при художественном чувстве, переплавлявшем их в качество: сладострастное ню становилось формой возвышенного… Культура XVII века была прежде всего культурой духа. Однако многие из великих художников этого времени оставались ей чужды: что общего у Рембрандта с Расином и ценностями, на защиту которых встал Расин? Тогда исследование прошлого устремилось к упорядочиванию человека и мира, и всякая культура свелась к изучению «человеческой природы». В XVIII веке в общую культуру входит научное знание, настаивающее на своей объективной, а не субъективной природе, и, несмотря на свою любовь к Древнему Риму, отворачивается от прошлого ради будущего. Какой бы примитивной ни казалась эта схема, она подсказывает, в чем именно культуры исчезнувших цивилизаций, на наш взгляд, не так различаются между собой, как культуры разных ветвей одного и того же «древа». Но их последовательная смена не приводит к слиянию в рамках некой культурной теософии, потому что человечество продолжает развиваться на основе глубокой метаморфозы, а не благодаря каким-либо добавлениям и даже не благодаря своему разрастанию: Афины – это не детство Рима, Шумер – тем более. Мы можем объединить знания Отцов Церкви со знаниями великих индийских мыслителей, но невозможно соединить христианский опыт первых с индуистским опытом вторых; мы можем объединить все, кроме главного.