Кулик тогда ежедневно публиковал в «Пролетарской Мысли» заметки «на злобу дня»: 8 (21) ноября – «Украінські Установчі Збори»{740}; 9 (22) ноября – только что процитированную, «Новий Універсал Ради»; 10 (23) ноября – «Хто централісти»{741}; 11 (24) ноября – «Красна гвардія та вільне козацтво»{742}; 12 (25) ноября – «Демократізація війська та Генеральний Секретаріат»{743}, 14 (27) ноября – «Не випадково»{744}… Формально соглашаясь в некоторых моментах – как мы видели выше – с украинской властью, по большей части он ее критиковал. На это обратил внимание корреспондент «Народньої Волі» под псевдонимом «Яків Отрута». Очевидно предположить, что это уже хорошо знакомый нам Яков Ядов, хотя это мог быть кто‑то, работавший «под него». Как бы то ни было, Кулику от Отруты досталось:
Теревені
Теревені
Абстрагируясь от метафор, видим тот же тезис, что у Кулика, но с переменой мест: «Бо вже є // І земля і воля», «Влада є, // Все дає, // Рада самостійна»: дескать, большевики нам не нужны, Рада всё сделала без них.
Говоря не о декларациях, а о конкретных фактах (которые можно подтвердить или опровергнуть), Кулик по крайней мере единожды согрешил против истины: в утверждении об освобождении политических заключенных (о том, сколько таковых очень вскорости появилось по воле большевиков, излишне и упоминать). Киевских большевиков, конечно, освободили еще до III Универсала; но Квецинского и Кириенко – нет. Им помогло именно положение Универсала об амнистии, звучавшее так:
Всім ув’язненим і затриманим за політичні виступи, зроблені до цього дня, як уже засудженим, так і незасудженим, а також і тим, хто ще до відповідальності не потягнений, дається повна амністія. Про се негайно буде виданий закон.
Всім ув’язненим і затриманим за політичні виступи, зроблені до цього дня, як уже засудженим, так і незасудженим, а також і тим, хто ще до відповідальності не потягнений, дається повна амністія. Про се негайно буде виданий закон.
На заседании Генерального Секретариата 8 (21) ноября постановили «негайно визволити Квіцинського і Кирієнка з-під охорони на підставі 3-го Універсалу Центральної Ради»{746}. Их действительно освободили в тот же день{747}. Со стороны большевиков это вызвало очередное недовольство, поскольку с их точки зрения освободили «заклятых наших врагов, руководивших белогвардейскими выступлениями против рабочих и солдат в Октябре»{748}. Более того, утверждали большевики, известие о предстоящем освобождении бывших военачальников «настолько взволновало украинский караул, что часть солдат ворвалось в комнату Кириенко и Квецинского с угрозой самосуда[,] и только членам революционного комитета с огромными усилиями удалось успокоить солдат и отстоять неприкосновенность арестованных» (трудно судить, правда ли это). После этого «революционный комитет в самой категорической форме требовал, чтобы они и в дальнейшем оставались под арестом»{749}, однако власть свое слово сдержала. Большевики и дальше возмущались. «Когда рабочие массы и солдаты давали вооруженный отпор контрреволюционному правительству Керенского, когда на Печерске шел бой, украинские социалисты удерживали украинские полки от поддержки своим товарищам, находились в двусмысленных отношениях с командующим военным округом Квецинским и комиссаром Керенского Кириенко, стягивавших [sic] войска для разгрома Советов и для гражданской войны, – писал А. Гриневич в “Пролетарской мысли” за 12 (25) ноября. – Теперь они освободили этих господ против воли украинских солдат, они выпустили этих преступников, чтобы они могли вновь организовывать заговор против рабочих, солдат и крестьян»{750}. В реальности ни Квецинский, ни Кириенко, насколько известно, более никакого участия в киевских событиях не принимали.