Александр также упомянул в своих показаниях солдата Филиппа Тарана, временно проживавшего в казармах 1-го Черноморского куреня, который, дескать, сообщил ему подробности убийства Леонида. В тот же день Тарана вызвали к следователю. Действительно, показал он, вечером 27 декабря (9 января), находясь в помещении казарм 1-го Казачьего украинского конного полка на Деловой улице, он, Таран, стал свидетелем разговора нескольких солдат и офицеров. Разговор зашел на политические темы – и один из собеседников высказал своеобразную мысль: «От социализма есть ступень к монархизму и монархисты переходят в партию большевиков». Как мы рассказывали выше, в отношении Леонида Пятакова такое заявление, по всей видимости, было небезосновательным.

Продолжая тему, некий корнет Петрусь заявил: «Вот известный монархист Пятаков: его арестовали, взяли веревку и пустили под лед». Кто и когда это сделал, Петрусь не объяснил. Когда же Таран назвал подобные действия самосудом и выразил свое возмущение, Петрусь высказал еще одну своеобразную мысль: «Если придут двадцать человек, возьмут кого-либо и убьют, то это уже не самосуд, а организованный суд».

Больше, однако, никаких сведений в пользу того, что Леонида Пятакова утопили в Днепре, не поступило. Сам Александр Пятаков сообщил, в противовес своей же версии: «По дошедшим до меня слухам, Леонид содержится в “Косом капонире”»{947}.

Того же 30 декабря (12 января) прокурору Киевского окружного суда поступило заявление из… тюремной больницы Киевской губернской тюрьмы. Автором рукописной записки на нескольких листах был соратник Пятакова, избранный член Учредительного собрания Григорий Чудновский. (В советское время его именем называлась Терещенковская улица, расположенная совсем недалеко от дома Пятаковых.) Чудновский был арестован ранее в том же месяце. «Считаю своим долгом указать вам на лицо, – писал он прокурору, – предъявление которого семье моего исчезнувшего товарища прольет, быть может, свет на гнусное преступление. Лицо это – сотник Журавский».

Журавский был начальником караула, переводившего Чудновского из управления коменданта города в Косой капонир двумя неделями ранее. «Журавский, – писал Чудновский, – вел среди караула погромную агитацию, грозил смертью “жидам” и большевикам, в частности все время явно провоцировал меня оскорблениями, матерной бранью <…> рассказывал об убийстве некоего д-ра Коварского, совершенного им якобы за пару дней до того и т. д. <…> Ввиду того что <…> насилие над Пятаковым <…> судя по обстановке, менее всего носило характер случайного наскока или самосуда и скорее похоже на организованный акт террора по заранее составленному плану, в угрозах Журавского и его свиты звучало нечто большее, чем простое озорство и хулиганство».