Навстречу мне шли и бежали люди с бледными лицами и с удивлением смотрели на меня. Наконец один встречный задал мне вопрос: «Куда вы, собственно, идете? Или вам жизнь не дорога?» Я ему говорю: «А что?» – «Да помилуйте: обстрел идет из-за Днепра (сторона, противоположная вокзалу), и снаряды ложатся и рвутся в Липках». Я отвечаю: «Да, хорошо, но я живу в Липках». Прохожий, махнув рукой, быстро удалился, оставив меня в довольно кислом настроении. Но жребий был брошен, и я решил отсиживаться в крепко построенном доме моего двоюродного брата, но, разумеется, не в своей квартире на четвертом этаже, а где-нибудь в подвале, ибо лицевая сторона этого высокого и одиноко торчащего дома, а следовательно и моей квартиры, была обращена как раз туда, откуда стреляли.

Перейдя в подвал, перенеся туда столы, стулья, посуду и наиболее необходимую одежду, Бубнов с сыном, подобно многим другим киевлянам, пересидели канонаду в подвале. Интенсивность стрельбы, по его оценке, временами превышала сто выстрелов в час{1261}.

Марсель Тири (Marcel Thiry), известный бельгийский поэт и прозаик, в то время – солдат бельгийского автобронедивизиона, волею судеб оказавшийся в Киеве, также запомнил январские дни (хотя он упоминает наступление Муравьева, речь, по всей видимости, о днях, предшествовавших интенсивному обстрелу). Тири проводил вечера в киевских ресторанах – и его рассказ выдержан в лирическом тоне:

Soirées de Kiew, pendant que descendaient du Nord à travers les plaines blanches, entassés dans les wagons de marchandises lentement remorqués par des locomotives prudentes, les gardes rouges de Mouraview! J’ai gardé d’elles le souvenir de fêtes désespérées. Le beau thé brûlait dans les verres; l’air niais de mazurka que débitait une chanteuse, j’y mettais des paroles de hasard, des chants comme on en invente en wagon sur le bruit des roues. Presque chaque soir le prix des consommations avait augmenté; les altercations entre matelots et officiers devenaient plus fréquentes. Parfois, mais de plus en plus rarement à mesure que l’étreinte de l’ennemi se resserrait, une marchande venait offrir des fleurs, des mimosas et des roses de Crimée et du Caucase, dont le parfum passait entre les tables comme une surprise émouvante[67]{1262}.

Soirées de Kiew, pendant que descendaient du Nord à travers les plaines blanches, entassés dans les wagons de marchandises lentement remorqués par des locomotives prudentes, les gardes rouges de Mouraview! J’ai gardé d’elles le souvenir de fêtes désespérées. Le beau thé brûlait dans les verres; l’air niais de mazurka que débitait une chanteuse, j’y mettais des paroles de hasard, des chants comme on en invente en wagon sur le bruit des roues. Presque chaque soir le prix des consommations avait augmenté; les altercations entre matelots et officiers devenaient plus fréquentes. Parfois, mais de plus en plus rarement à mesure que l’étreinte de l’ennemi se resserrait, une marchande venait offrir des fleurs, des mimosas et des roses de Crimée et du Caucase, dont le parfum passait entre les tables comme une surprise émouvante[67]{1262}.