— Нет, паря. На бога надейся, а сам не плошай.

— В главнокомандующем я уверен. Как в себе.

— Ишь ты. Уже и в себе уверен?

— За начальничком — как за каменной стеной.

— Болтушка. Спать иди. Еле языком ворочаешь.

— И пойду. Не грози, пожалуйста.

— Вот и иди.

— И пойду.

Ржагин в самом деле чувствовал себя неважно. Бот бросало и мяло по-прежнему страшно, волны катили через крышу. Взгляд у Ивана поблек, он ослаб. Подташнивало. И может быть, потому, что сам увял, притупилось и ощущение остроты, риска.

— Ладно, — сказал. — Растолкайте, когда понадоблюсь.

Пашка сказал:

— А то без тебя не справимся.

— Где вам.

— Во-во, пропадем.

— Ни за грош. Ни за понюшку табаку.

— Топай, топай, трепло московское.

Вместе с Иваном спустились в кубрик и Перелюба с Евдокимычем. Ржагин, примяв окурыш, рухнул на лежанку. И дремно, уже опадая в сон, замямлил — пока, мол, братцы, извините, труп, немного полежу, а потом встрепенусь и всех расцелую, я не черствый, как... генера... лиссимус…

Разбудило Ржагина солнце — припекало знатно. Почудилось, будто на сцене, один, и близко софит — зачем, я не просил, уберите, жарко, неловко и стыдно, и пот змейками... Распахнул глаза — трава, запахи. Небо спокойное, глубокое, строгое. Тихо. И не качает.

Где я? Живой?