Сел, обалдело озираясь.

Уклон к морю, и как на ладони — настрадавшаяся бухта. Сухо. И — день. Кто-то заботливо постелил ему постель, укрыл двумя одеялами. Следы отгремевшего шторма — по абрису бухты тридцатиметровая полоса мутно-желтой воды, и на взлохмаченном берегу черные вскомья перепутанных водорослей, коряги, сучья, бревна и бурый, с уже запекшейся коркой, выжитый морем ил. Повыше, у скромного костерка, сидели целехонькие, на перевернутых ящиках, Евдокимыч и Перелюба, склонившись над расстеленными по коленям сетями. А бота, бригадира и Пашки что-то не видно.

Голова шалая. Гуд и звон гулкий.

Скатав постель, Иван на подламывающихся ногах спустился к рыбакам.

— Привет, — сказал. — Я на этом свете?

— А ты ущипнись, — заулыбался Евдокимыч.

— Что вы сделали с бригадиром?

— Скинули. Бунтом.

— И корабль потопили?

— Зачем? На дрова. Вон остатки догорают.

— И Пашку на дрова?

Евдокимыч, рассмеявшись, сдался:

— Рыбу повезли.

— Много?

— Заграницу на пятилетку обеспечили.

— Ого... Сколько же я дрых?

— Порядком.

— Просил же, как человеков, — обидчиво сказал Ржагин. — Растолкайте, если понадоблюсь.

— Иди пошамай. И давай помогать.

Иван пристроил омуля на рожне и, присев у огня, спросил: