— А, с родины! Ну, расскажи, что там и как? Как живут наши соотечественники?..

Оник опустил глаза. «Черт знает что! Пытает, наверное, заключенных на допросах, а тоже называет себя «соотечественником!».

— Сейчас война, господин Манук! — сказал он. — Молодежь вся на фронте. Дома остались старики, женщины, дети. Они должны пахать, сеять, жать, молотить. Конечно, им трудновато приходится…

— А как было до войны?

— До войны? До войны ничего…

— Что значит «ничего»? Со мной ты можешь быть откровенным. Говорят, до войны у вас хлеба не было?..

Оник прямо взглянул в глаза Манука, чтобы понять — не провоцирует ли он его? Потом медленно произнес:

— А как же мы выросли бы без хлеба, господин Манук? Вы, видно, не пробовали нашего, родного хлеба?

— Не все ли равно? Хлеб повсюду один!

— Э, нет!.. Хлеб родины имеет свой особый запах, особый вкус! Как же «все равно»!..

Оник про себя не переставал обдумывать, чего добивается от него Манук. Постой! Да ведь его арестовали за беседы, которые он вел с греческими армянами! А Манук задает ему те же нелепые вопросы, что и они в свое время. Чтобы не оказаться пойманным во лжи, он с наигранным простодушием повторил здесь все, о чем рассказывал греческим армянам. Манук слушал его рассказы с полным вниманием:

— Так, так. Ну, дальше!..

Тот интерес, с каким он слушал, давал Онику надежду на более благополучный исход дела. Манук, кажется, начинает понимать, что немцы вынесли приговор, основываясь на ложных обвинениях. Потому в дальнейшем он стремился сделать свои показания еще более убедительными. Манук слушал. Вдруг, сменив тему разговора, он спросил:

— А для чего ты ходил к армянам?

Это не смутило Оника.

— А как бы вы поступили на моем месте, господин Манук? Чужая сторона — ни родных, Ни знакомых. Эти люди принимали меня как брата, как сына, делились со мной последним куском.

Манук взглянул на ручные часы и встал.

— Я должен идти. Завтра тебя освободят.

Легко оказать — иди! У Оника кружилась голова, он напрягал все свои силы, чтобы не упасть. Ему казалось, что если он упадет, его тут же прикончат. Он стоял, держась за стену.

— Что с тобой?