Оник ждал допроса с биением сердца. Он не знал, за что его арестовали, не знал, где его товарищи. Обо всем этом он рассчитывал узнать здесь. Для этого надо было хитрить и во всяком случае показать разговорчивость. Поэтому он с самым бодрым видом обратился к следователю с приветствием:

— Здравия желаю, господин офицер!..

— Да! — последовал ответ, предназначавшийся то ли Онику, то ли сопровождавшему его полицейскому.

Ему предложили сесть. Начало неплохое!..

— О, спасибо! Я сегодня столько ходил, господин офицер, что в самом деле устал. В незнакомом городе трудно нашему брату. Я ведь из деревни…

— Да!

— Я ездил в Саарбрук. Армяне, которых увезли отсюда, были моими приятелями. Один заболел… и сегодня умер. Очень был хороший человек, господин офицер! Сидя умер… Вот так же, как мы с вами, — разговаривал, и вдруг умер.

— Да…

Офицер зевнул и посмотрел на Оника рыбьими глазами.

Зазвонил телефон. Офицер взял трубку.

— Да!.. Да!..

Оник посмотрел на его кулак и подумал: «Не вздумал бы пустить в ход! Это же не кулак, а десятикилограммовая гиря!..»

Разговаривал офицер недолго. Это наверное был случайный звонок, потому что, повесив трубку и распрямив плечи, он сел поудобнее в своем кресле. До телефонного звонка офицер ничего не записывал. Теперь он вытащил бумагу, положил на стол и снова сонно уставился на Оника.

— Да!

Сейчас уже трудно было понять, что лучше: продолжать болтать или ожидать какого-нибудь вопроса.

— Умирал этот человек, и я принес ему лекарство…

— Фамилия! — вдруг гаркнул следователь.

— Его фамилия?

— Твоя фамилия!

— Ах, моя? Моя — Джигарян. В лагере известна моя фамилия, господин офицер. Когда нас привезли туда, наши фамилии записали…