Чистота вокруг настораживала – комнату будто насильно привели в порядок, а вещи мальчика разложили по местам с какой-то уж очень нарочитой добросовестностью. Подтащив стул к шкафу, я достала гитару. Деревянный корпус влажный, в темных разводах. Когда я провела большим пальцем по струнам, раздался немелодичный звук. Тонких струн недоставало, как и белых колков, на которые они были намотаны. Положив гитару на кровать, я услышала, как что-то перекатилось внутри. Я перевернула ее и потрясла, ожидая увидеть колки, но вместо них на матрас выпал жетон.

Все в нем было знакомо – прорезь посередине, фальшивое золотое покрытие, стершееся в тех же местах, – но, разглядев его получше, я поняла, что это не жетон на паром. На нем не было рисунка. Так вот чем мальчик крутил у меня под носом, когда я пришла к нему насчет разбитого окна. Я почувствовала странное негодование из-за того, что он меня обманул, затем устыдилась своей наивности.

Чертежный стол не вписывался в комнату, будто его притащили из чужой мастерской. Я включила лампу в розетку, и она отбросила на столешницу гнетущий свет: на блестящей поверхности видны были отпечатки пальцев, следы карандаша и ластика. На узкой подставке стояли листы – бумага плотная, с изящной текстурой, недешевая. Не считая первой страницы с нарисованным от руки прямоугольником, все листы были чистыми. Я поднесла их к лампе и посмотрела на просвет, надеясь разглядеть продавленные контуры слов, а увидела кое-что другое: оттиск рисунка, слабеющий с каждой страницей.

Я выбрала лист, где следы были отчетливее всего, и стала натирать бумагу боковой стороной грифеля. Понемногу из непрокрашенных борозд складывалось изображение. Оно состояло из четырех прямоугольников около дюйма в ширину и двух-трех дюймов в высоту. В каждом помещался контурный рисунок – крупный план мужского лица. Рисунки иллюстрировали постепенное озарение: (i) задыхающийся гнев; (ii) узнавание; (iii) смягчающиеся черты; (iv) слезы.

Даже по этим “негативам” было видно, что наброски потрясающие: чистые линии и тонкие, перистые штрихи словно выхватывали характер мужчины из пустоты. Я уже видела этот напористый стиль, только не помнила где. В нем были мрачность, энергичность деталей. У мужчины было мускулистое, без возраста лицо, мышцы шеи обозначены перекрестной штриховкой. Он словно был вырезан из дерева – сверхчеловек, – только какой-то измотанный, хрупкий. Внизу страницы стояла подпись: “Л”, что-то похожее на “Н”, а дальше неразборчивые зигзаги.

Я отложила рисунок и стала рыться в буфете. Если не считать шишки, точилки для карандашей и трех красных медиаторов, он был пуст. В чулане я обнаружила ветровку и холщовый мешок, наполовину забитый непросохшей одеждой, была там и фуфайка в черно-желтую полоску. Я обыскала карманы во всех джинсах, но нашла только скатавшийся ворс. В ящике для носков обнаружились авторучка и римская монета, горстка ракушек и черепашка Петтифера из камфорного дерева. Не удержавшись, я завела ее и пустила кружить по полу; она заползла под комод, откуда ее было уже не достать. На тумбочке у кровати лежал “Гекльберри Финн” в мягкой обложке, взятый из библиотеки особняка, на заднем форзаце стояла директорская печать, а трехсотая страница была заложена зубной нитью.