Первый журнал, который я достала, был забрызган грязью, страницы затвердели, но обложка по-прежнему глянцевито блестела, чуть маслянистая на ощупь. Я отряхнула ее. Это оказался не журнал.
С обложки на меня огрызался искусно нарисованный юноша с голым торсом и заплетенными в косы волосами. Руки в стальных наручниках скрещены на груди. С зубов, подобно тросам, свисают нити слюны, на языке – черный ключик, как от музыкальной шкатулки.
Это был комикс.
Манера исполнения безупречная и уже знакомая, внизу та же ломаная подпись, что и на рисунке, который я нашла в мастерской. Я протерла обложку, чтобы получше разглядеть название. У меня стиснуло сердце.
– ЭКЛИПТИКА —
– ЭКЛИПТИКА —
– ЭКЛИПТИКА —Я будто увидела свое лицо на чужом семейном портрете.
Заглавие стилизованное, с металлическими заклепками, но имя и фамилия автора – мальчика? – вырезаны из обложки бритвенным лезвием. Несмотря на то что комикс превратился в размокшее месиво, я ощущала с ним странное родство. Кем бы ни был Фуллертон, он остался на этих страницах. Не только его талант и труд, но и каждая причудливая форма, когда-либо мелькавшая в его воображении. Я должна была сберечь этот комикс. И все другие комиксы, валявшиеся в грязи.
Вдали послышались шаги и тихий напев. По дорожке, что вела из особняка, шел Эндер, мурлыча себе под нос:
–
Нельзя, чтобы он меня увидел.
Я принялась подбирать комиксы и совать их под куртку. Три штуки. Четыре. Пять. Когда мне уже некуда было их запихивать, я заметила еще один. Это был последний. Я разровняла ботинками землю. И тут среди грязи и мусора проступил бордовый квадратик. Паспорт.
–
Паспорт пострадал не сильно: промок, но не испортился. Он раскрылся у меня на ладони на странице с фотографией. И снова: настоящий Фуллертон. Гражданин Великобритании. На снимке он выглядел ничуть не младше, чем вчера. Все те же тусклые волосы, только лицо усыпано прыщами. Фамилия:
2
2
Реставрация “Эклиптики” оказалась делом утомительным. Каждый выпуск надо было распотрошить на развороты, каждый разворот положить на хлопковое полотенце и прокатать резиновым валиком, затем повесить на веревку. Более простого способа я не знала. Многие страницы было уже не спасти. Они слиплись и рвались, когда я пыталась их разделить, или же после сушки вся краска оставалась на полотенце. Небрежная работа валиком стоила мне целых фрагментов: из-за чрезмерного нажима бумага коробилась, мелкие камешки, застрявшие в резине валика, прорезали страницы. Второй, четвертый и шестой выпуски спасти не удалось, все картинки либо расплылись, либо вылиняли. Почти все страницы пятого выпуска превратились в клочья, пока я вынимала скобы. Закончив работу, я чувствовала себя как выжатый лимон. Под потолком, на веревках, тянувшихся из каждого угла, висело не меньше сотни листов. Я рухнула на кровать и уснула самым крепким сном в своей жизни.