– Да. Но я до сих пор гадаю, что она хотела этим сказать.

– Наверное, что у всех есть проблемы.

– Но тут заложен и другой смысл, тебе не кажется? Где бы ты ни был, говорит она, ты обречен. Тебе не под силу замуровать коридоры у себя в голове, их слишком много. Ты не будешь знать покоя, куда бы ты ни пошел.

– Может, ты и прав.

Он повернулся к окну.

– Нелл, я не стану отговаривать тебя от того, что ты собираешься сделать. И не буду тебе мешать. Но тебе нужно крепко подумать, стоит ли оно того. Рассмотри ситуацию со всех сторон. Если завтра это мятущееся чувство не уйдет – хорошо. Поступай, как считаешь нужным, а о нас не беспокойся. Будь что будет. Все, о чем я прошу, – это повременить.

* * *

Крышу особняка устилал мох, вдоль парапета струилась дождевая вода. Далеко я не полезла. Цепляясь за черепицы, пробралась к месту, откуда открывался вид на залив; где-то там, в бурлящих водах, покоилось тело Фуллертона – тело Джонатана. С крыши день выглядел все таким же безрадостным. Небо выцветшее, оттенка неочищенного скипидара, окрестности расплываются в тумане, точно ты смотришь на них сквозь заляпанное стекло. Мне хотелось хорошенько все взвесить, как советовал Куикмен. Но, стоя на крыше, среди бессчетных качающихся сосен, ближайший жилой дом – серое пятно вдали, я могла думать лишь о том, как далеко заехал мальчик, чтобы умереть. И нельзя было позволить миру безучастно жить дальше.

Думая о Фуллертоне теперь, я представляла прогулочную палубу “Куин Элизабет”, малыша с комиксом о Супермене и милую открытку, которую он для меня нарисовал: “Ваш супердруг Джонатан”. Каждая фраза, произнесенная им за последние несколько дней, налилась новым смыслом: неловкие выдумки о Грин-лейнс (он боялся выдать себя рассказами о прошлом), слова о том, что отец не водил его в походы (Виктор не любил отдых на природе), постоянное упоминание выходных у дедушки (Виктор пропадал на заграничных конференциях, Аманда – в сквош-клубе, стоит ли удивляться, что мальчик сблизился с дедом?). Еще он говорил, что однажды доехал во сне на велосипеде до Хэмпстеда (Йеилы жили на Примроуз-хилл, недалеко оттуда).

Многое теперь казалось очевидным. “Эклиптика”, разумеется, воплощала в себе черты “Куин Элизабет” и других океанских лайнеров, на которых путешествовал мальчик. Ирфан Тол олицетворял внутренний страх одиночества (логичный вывод, учитывая, сколько времени мальчик, по его словам, проводил с дедом). А комиксы были не чем иным, как способом выразить ужас его кошмаров. Директор сам сказал: “Сны – часть его творческого процесса. Это все, что вам нужно знать”. Я без особых натяжек могла представить, как Джонатан читает отцовские записи с наших сеансов и видит подчеркнутое слово “эклиптика”. Мальчик легко мог услышать его через дверь кабинета, Виктор мог обронить его за обеденным столом, рассказывая жене об анонимном пациенте. Возможно, Виктор открыто обсуждал пациентов с коллегами по телефону, а мальчик подслушивал, сняв трубку на втором этаже, – кто знает? Я никогда не верила в совпадения. Не могли наши одержимости сойтись в одной точке без чьей-то направляющей руки. Теперь мальчика не стало. А Виктор – бедный Виктор – где-то там, далеко, живет догадками, в неведении. Я просто обязана была с ним связаться.