Внизу, перед главным входом, француз в желтом пончо ходил по лужайке большими кругами в обнимку с кем-то из постояльцев. Я не обращала на эту парочку особого внимания, но, когда они зашли на новый круг, я увидела, что это вовсе не постоялец. Француз держал в руках пугало, которое смастерил из метлы, старого бушлата и охапки сухих листьев. Он вальсировал с этим странным манекеном по топкой траве, устроив настоящий перформанс. С каждым кругом он отрывал от пугала какую-то часть, усеивая лужайку его потрохами. Затем принялся что-то выкрикивать на своем родном языке.

Из домиков высыпали зрители. Горстка краткосрочников собралась на крыльце. Эндер остановился посреди дорожки с дровами в руках. Даже Ардак не удержался – вышел из сарая, привалился к стене и, стягивая рабочие перчатки, слушал эту чепуху. Затем внизу раздался голос директора – этот его бормочущий, жеманный тенор, – и я вдруг поняла, что мне представился удобный случай. Шумиха вокруг представления нарастала. Ни на что другое собравшиеся не обращали внимания. Я быстро пробралась к люку и спустилась на чердак, а оттуда – на пустую площадку третьего этажа.

Кабинет директора находился в другом конце коридора, паркет громко скрипел у меня под ногами. Я сняла ботинки и бесшумно прошла мимо лестницы, которая вела на второй этаж к столовой. Пол оказался на удивление теплым. Дверь, как я и ожидала, была заперта, но мне удалось хорошенько разглядеть врезной замок. К нему нужен был короткий и толстый ключ, скорее всего медный, под стать ручке и замку.

Сбежав по лестнице на первый этаж, я направилась вглубь дома. Дверь в каморку Эндера была приоткрыта. С веранды доносился бодрый гул голосов, и я ступала тихо, стараясь не привлекать внимания. Француз продолжал выкрикивать свою скороговорку. Я толкнула дверь и прошла в комнату старика, раздумывая, с чего бы начать поиски. Под кроватью шеренгой выстроились кожаные тапочки, на подушке покоилась сложенная пижама. Муслиновая шторка была отодвинута и перехвачена лентой; я увидела сгусток пены на помазке, каемку волосков на раковине. На уколы совести не было времени. Я обыскала письменный стол и просевшие полки с книгами, порылась в шкафчиках – ничего. Я немного остыла. В ящиках письменного стола хранились конверты, коробочки пахлавы (личный запас Эндера) и ворох машинописных бумаг на турецком языке.

В вестибюле послышались шаги, смех. Старик вот-вот вернется, я была в этом уверена и, затаив дыхание, спряталась в шкафу. Затылком я задела крючки, закрепленные на внутренней стенке. Чего там только не было – связки веток, свисток на шнурке, четки из крупных синих бусин с глазом посередине, ключи на кольцах. Эндер так и не появился. Тогда я схватила два самых толстых ключа, медный и серебряный, и выскочила из комнаты. По пути на веранду я боялась, что вот-вот на плечо мне ляжет мясистая рука, вот-вот за спиной у меня прищелкнет языком кто-то из гостей. Но ничего не произошло. Я протиснулась на веранду и смешалась с толпой, досматривавшей странный перформанс. Теперь француз кричал: