Многие критики Льюиса ухватились за экстравагантность его утверждений о буквальном существовании множества других миров. «Мистера Льюиса когда-то окрестили „одержимым модальным реалистом” за идею о том, что любой логически возможный мир, о котором можно помыслить, действительно существует, — говорится в его некрологе, выпущенном в «Нью-Йорк таймс» в 2001 году. — Он считал, например, что существует мир с говорящими ослами».

Но я думаю, что эти критики (и, возможно, сам Льюис) упустили самый важный момент. Нет нужды спорить о том, существуют ли такие миры как физические или даже метафизические сущности. Если мы хотим объяснить, какой смысл люди вкладывают во фразу «А вызывает В», достаточно постулировать, что они способны генерировать в голове альтернативные миры, оценивая, какой мир «ближе» к нашему, и, что самое важное, делать это последовательно, с целью прийти к консенсусу.

Конечно, мы не могли бы обсуждать контрфактивные ситуации, если бы «ближе» для одного человека было бы «дальше» для другого. С этой точки зрения, призывая «воспринимать возможные миры как таковые», Льюис предлагал не ударяться в метафизику, а проявить внимание к удивительному единообразию в архитектуре человеческого разума.

Как лицензированный философ-виг, я способен довольно хорошо объяснить эту особенность: она проистекает из того, что мы переживаем один и тот же мир и разделяем одну и ту же ментальную модель его причинной структуры. Мы говорили об этом еще в главе 1. Общие ментальные модели связывают нас в сообщества. Следовательно, мы судим о близости не по метафизическому понятию сходства, а по тому, насколько мы должны разобрать и изменить общую модель, прежде чем она удовлетворит заданному гипотетическому условию, противоречащему действительности (Джо не принял аспирин).

В структурных моделях мы делаем очень похожие вещи, хотя больше украшаем их математическими деталями. Мы оцениваем выражения вроде «если бы X был X» так же, как обрабатываем интервенции do (X = x), удаляя стрелки в диаграмме причинности или уравнение в структурной модели. Это описывается как минимальное изменение причинно-следственной диаграммы, необходимое, чтобы гарантировать равенство X и x. В этом отношении структурные контрфактивные модели совместимы с идеей Льюиса о максимально похожем возможном мире.

Структурные модели также предлагают решение загадки, о которой Льюис умалчивал: каким образом люди представляют возможные миры и вычисляют ближайший, когда число этих возможностей слишком велико для человеческого мозга? Специалисты по компьютерным наукам называют это проблемой представления. Предполагается, что у нас есть некий крайне экономичный код, чтобы иметь дело с таким количеством миров. Могут ли структурные модели в той или иной форме быть этим коротким путем? Думаю, это весьма вероятно по двум причинам. Во-первых, структурные причинно-следственные модели работают, и у них просто нет конкурентов с такими же чудесными свойствами. Во-вторых, они были созданы на основе байесовских сетей, которые, в свою очередь, были смоделированы на базе сделанного Дэвидом Румельхартом описания, как сообщения передаются в мозгу. Нетрудно предположить, что 40 тысяч лет назад люди адаптировали механизмы, которые уже существовали в мозге для распознавания образов, чтобы использовать их для причинно-следственных рассуждений.