Иван вспомнил, что уходя, Татьяна поцеловала его в губы, что по местным поверьям, означает слияние души девушки с его душою – так ему говорит всегда Арина, объясняя свои отказы поцеловать учителя в губы, но предоставляя всё свое тело в его полное распоряжение.

Чудны эти женские поверья здесь на селе: обнаженной девушку может видеть только муж и то после свадьбы, в губы целовать можно только мужа, и никого другого, даже если муж этот на том свете, как у Арины, брать мужскую плоть в руки женщина не должна, а мужчина не может погладить женское лоно, прежде чем войти в него, и прочие условности, лишённые, на взгляд Ивана, всякого смысла.

Арина уже собралась уходить, закончив домашние дела, когда Иван зашел на кухню и укорил женщину: – Почему не сказала о приезде старостиной дочки, которую видела еще вчера?

– Всё будете знать, скоро состаритесь, Иван Петрович, – беззаботно ответила служанка. – Как в постель – так меня тянете, а про запас держите эту старостину дочку. Если она мила вам, так женитесь на ней и оставьте меня, бедную вдову, в покое и не тащите более на диван для плотской утехи. Живу я с вами во грехе и свечки в церкви ставлю, чтобы замолить этот грех, а вы меня еще и укоряете, что не сообщила о приезде вашей зазнобы, – обиделась Арина и немного всплакнула от обиды.

Иван, как всегда, перед женскими слезами, сразу помягчел и объяснил женщине свое расстройство:

– Пойми, Арина, эта Татьяна одна на селе знает про наши отношения и может сказать старосте, а тот от обиды за дочь устроит нам обоим веселую жизнь: тебя под опеку свёкра старого, а меня из школы вон за прелюбодеяние с тобою. Дай бог, чтобы Татьяна не сказала отцу перед отъездом – в этом и была моя забота, потому и растерялся, когда увидел Татьяну в доме отца. Она сказал, что уезжает завтра и надеюсь, ничего не скажет отцу. Ты иди сейчас, пока светло, домой, и завтра приходи к обеду, чтобы сплетен по селу не было, что ты днюешь у меня.

– Так сплетни давно уже по селу гуляют, – возразила женщина. – Вы живете холостяком и не думаете жениться: вот бабы и треплются у колодцев, что я вас вместо жены обслуживаю, только доказать ничего не могут. Не пойман – не вор, как говорится. Только у меня еще и груди налились от полюбовных дел на диване, да румянец во всю щеку, но я бабам говорю, что это от хорошей еды, что достается мне от учителя и легкой работы на вашем подворье, которую не сравнить с работой на полях.

Смотрите – вот и руки стали мои белыми и гладкими, будто у барыни, а помнится вы корили меня за шершавые руки, которыми я обнимала вас, когда вы доводили меня до женской сладости неописуемой.