Даже лира Байрона не смогла их развлечь. Им скучно всё, кроме денег. «Итак, эти страстные письма, эти пламенные требования, это дерзкое, упорное преследование, все это было не любовь! Деньги — вот чего алкала его душа!» — рассуждала Лизавета Ивановна. «Одно его ужасало: невозвратная потеря тайны, от которой ожидал обогащения». Вывод бедной воспитанницы: «Вы чудовище!» — закономерен.

Этими словами Пушкин как бы подвел итог негласных споров с друзьями, упрекавшими его за то, что в послании «К вельможе» он слишком очарован прошлым и осудил прозаическое настоящее, деловых, а вернее «дельных» (в терминологии братьев Николая и Александра Тургеневых) людей. В истории русской литературы общественная мысль часто позволяла себе давить на писателей, призывая их работать в реалистическом ключе, бичевать социальное зло, занимать прогрессивную позицию. Такое давление испытали на себе и Гоголь, и Иван Сергеевич Тургенев, и Достоевский, и Чехов. Все реагировали по-разному. На Пушкина давить не следовало, он знал себе цену. Как писал в 1828 году Жуковскому Вяземский: «Пушкин такой ли человек, чтобы признаться, что есть в людях ключ, способный его заводить?»[495]

Если высказанная поэтом мысль не понравилась, он готов был лучше несколько раз повторить ее в разных произведениях, чем отказаться. О «дельных людях» Пушкин не без усмешки говорил еще осенью 1829 года в «Романе в письмах»: «Не я, но ты отстал от своего века — и целым десятилетием. Твои умозрительные и важные рассуждения принадлежат к 1818 году. В то время строгость правил и политическая экономия были в моде. Мы являлись на балы, не снимая шпаг, — нам было неприлично танцевать и некогда заниматься дамами… теперь все переменилось. Французский кадриль заменил Адама Смита, всякий волочится и веселится как умеет. Я следую духу времени. Но ты… стереотип». Почти то же слово, что у Татьяны: «Уж не пародия ли он?» Пародия — стереотип — дельный человек — политический заговорщик — чудовище.

«Ты будь мне верный брат»

Был еще один казненный, так или иначе связанный с образом Германна. Сошедший с ума инженер «сидит в Обуховской больнице в 17-м нумере». Камеру с этим номером занимал в Алексеевском равилине Петропавловской крепости Кондратий Рылеев[496]. Кстати, стены крепости выкрашены в желтый цвет, так что она, как и дворец, могла быть названа «желтым домом».

Существует мнение, что весь текст «Пиковой дамы», основанный на ритме: тройка, семерка, единица, — способ увековечить память погибшего масонского брата, что действительно вменялось адептам в обязанность. Рылеев по градусам мог соперничать с Пестелем, что, помимо тактических разногласий, и породило внутренний раскол в стане заговорщиков. Впрочем, в признательных показаниях Рылеева имелись и обвинения Трубецкого в отдельной, неведомой игре, которую тот действительно вел[497].