В мае 1821 года поэт, только что посвященный, еще не был осведомлен о донесении, чем и объясняется его доброжелательный отзыв. Но ко времени встречи с Суццо в Петербурге его взгляд на «русского Бонапарта» давно сложился, и даже казнь не изменила ситуации. Между тем в Кишиневе Пестель был как один из основателей ложи: обладая высоким градусом шотландского мастера, он открыл ее работы[479].

В «Записных книжках» Александры Смирновой-Россет осталась запись, относящаяся ко времени коронации Николая I в Москве. Там великий князь Константин якобы сказал Пушкину о Пестеле: «У него не было ни сердца, ни увлечения; это человек холодный, педант, резонер, умный, но парадоксальный и без установившихся принципов». По словам Смирновой, поэт «был возмущен рапортом Пестеля на счет этеристов, когда Дибич послал его в Скуляны. Он тогда выдал их». Константин ответил: «Вы видите, я имею основания говорить, что это был человек без твердых убеждений»[480].

Мнение очень близкое к словам эпиграфа к четвертой главе. Однако «Записные книжки» — источник, которым нужно пользоваться с большой осторожностью. Сложился взгляд, что их в развитие мемуаров матери составила дочь Смирновой-Россет — Ольга. Тем не менее справедлива точка зрения, что сведения об отношении Пушкина к Пестелю и его донесению молодая дама могла получить только от матери[481].

Ошибки в записи свидетельствуют о том, что информация пришла через третьи руки. Так, генерал-лейтенант Иван Иванович Дибич не занимался командированием Пестеля. Его имя вставлено лишь потому, что он позднее командовал русскими войсками в войне с Турцией. История разговора с Константином Павловичем еще любопытнее: Пушкин никак не мог беседовать с цесаревичем о Пестеле, поскольку тот уехал из Москвы сразу после коронации, в ночь на 24 августа 1826 года[482], а поэт туда еще не прибыл — они не могли встретиться.

Похожие слова великий князь действительно говорил, но не о Пестеле, а о начальнике военных поселений на юге генерале Иосифе де Витте, когда тот обвинил польские патриотические общества в подготовке восстания: это «самая гнусная интрига генерала Витта, лгуна и негодяя, человека, достойного виселицы»[483]. Витта заговорщики из Южного общества по рекомендации Пестеля хотели привлечь к своей деятельности, рассчитывая через него взбунтовать и военные поселения. Витт и Пестель дружили, последний даже намеревался перейти в его ведомство и жениться на дочери патрона — старой деве Изабелле.

Вот и еще одна параллель с Германном, который думает «подбиться в милость» Старухи, сделаться ее любовником. Тогда же Пестель растратил крупную сумму денег и не знал, как выпутаться из ситуации, так что переход к Витту выглядел весьма желанным[484].