Со своей стороны вождь «южан» Пестель находился на грани признания, он хотел сообщить правительству подробности заговора. Возможно, устраняя соперников, он повел бы себя с «северянами» как в истории с Орловым и Этерией. Недаром те, кто подчинялся непосредственно ему в Кавалергардском полку, 14 декабря действовали против восставших. На приеме дипломатического корпуса 20 декабря 1825 года Николай I сказал о недавних событиях: «В прошлый понедельник вокруг меня было несколько молодых офицеров, прекрасно исполнявших свой долг и без колебаний атаковавших ряды мятежников; между тем многие из них участвовали в заговоре… но, будучи связаны страшными клятвами, исторгнутыми у их молодости и неопытности, они полагали, что честь воспрещает им разоблачить его»[498].

Все это говорит лишь о несогласованности действий и о недоверии в кругу руководителей. Однако у друзей-поэтов память Рылеева вызывала боль. В третьей главе, когда Германн ожидает отъезда графини с воспитанницей на бал, содержится место с зашифрованной анаграммой имени Рылеева. Для того чтобы прочесть ее, фразу: «…ветер выл, мокрый снег валил хлопьями; фонари…» — разбивают на слоги и соединяют последние вместе. Получается: ве-тер-выл-мо-крый-фо-на. Слово «снег» опущено по непонятной причине. Зато путем перестановок достигается анаграмма: кон ра тий ф ры ле ев — Конратий Ф. Рылеев. Исчезновение буквы «д» также не объяснено.

Другое место в повести, когда мимо героя проносят «старуху, укутанную в соболью шубу», образуют из двух первых слов последовательность: «ста-руху-уку-танную…» — которая превращается в звуковую и буквенную анаграмму розенкрейцерского призыва: «Ставь руку к уху». Остальная часть слова — «танную» — звучит, как «тайную». Мастер ложи ритуально прикладывал руку к уху, задавая новому адепту вопрос: «Кто просит впустить его?»[499]

Кто просит впустить его в Россию? На этот вопрос отвечает вся повесть.

Следует признать, что желание увековечить в стихах память повешенного собрата действительно прослеживалось у оставшихся в живых друзей Рылеева, например, у Жуковского, переведшего в 1827 году стихотворение немецкого поэта Людвига Уланда «Был у меня товарищ»: «В той жизни, друг, сочтемся; / И там, когда сойдемся, / Ты будь мне верный брат». Многозначность последнего слова с учетом масонского контекста очевидна, а кроме того, она становилась рифмой к анаграмме уменьшительного имени Рылеева — Кондрат[500].

Рылеев с самого начала расследования не скрывал, что намеревался уничтожить царскую фамилию[501]. Именно он подсылал Каховского к императору, понимая, что жертвами в конце концов станут и супруга, и мать, и сын царя.