Но дело в том – судьба, куда от неё денешься, – что этот хороший мужчина был женат и были у него взрослые дети.

Сначала она ждала, на что-то надеялась, потом перестала надеяться, стала иронизировать над его планами.

Так и тянула свою лямку, радуясь втайне, что всё-таки ей повезло, не всем так везёт, что он есть, что она всё-таки растрачивает свою женскую нежность, и, одновременно, всегда готова на женский бунт, на который всегда способна даже рассудительная и степенная Медея[453].

На них двоих, на неё, которой 35–37 и на него, который хороший, тоже ведь как посмотреть. Можно увидеть разнесчастных сукиных детей, как у Фолкнера[454], а можно и повеселей.

Играют в семью, когда надо бы в любовников, вот и случается, что приготовила она обед без причины, просто стукнуло в голову, захотелось, вот и пошла на базар, выбирала продукты, старалась, суетилась, а он несчастный, со своим вялым кишечником, ну откуда ему знать, так уж случилось, плотно пообедал дома, может и там – стукнуло в голову может и там старались и суетились, вот и получилось, вот и случилось для него, несчастного, что и есть невозможно, и отказаться нельзя.

Они же, наши герои, не греки, чтобы чётко развести жён и гетер[455] и чтобы гетерам и в голову не приходило кормить мужчину, чтобы это казалось им уродливым, для этого дома есть жена, а на людях рабыни.

Вот и приходится нашему хорошему мужчине выкручиваться.

А если ещё немножко пофантазировать и представить его длинным и худым, а её приземистой и плотной, вариации на темы клоунов, разыгрывающих скетч, возникнут сами по себе.

И жалко, и смешно.

…тайный, женский ритуал