…не за эти ли попытки Арендт в письме к Ясперсу, назовёт Хайдеггера «велеречивым»…

Рассуждения о «радикальном зле» должны быть неприятны Хайдеггеру по нескольким причинам:

Во-первых, он хочет говорить о «высоком», посылать стихи, в ответ получать восторги, поклонение, обожание, а женщина (женщина?!) призывает его к серьёзным разговорам.

Во-вторых, разговоры о «политическом» не его тема.

…эта тема станет основной для Арендт, и при этом она будет настаивать на том, что вдохновлялась идеями Хайдеггера…

Он предпочитает говорить о «бытии», о «трансцендентном», об абстрактном, и менее всего склонен рассуждать о «политическом», на его взгляд не имеющем экзистенциального смысла.

Наконец, в-третьих, возможно самое главное, весь мир заставлял его оправдываться, так или иначе он с этим покончил, теперь же в качестве обвинителя оказалась его любимая женщина, правда она ведёт себя не как обвинитель, но суть от этого не меняется. И он не может с этим смириться.

После войны Хайдеггер пытался оправдать своё участие в национал-социалистическом движении стремлением спасти Запад от коммунизма, а основной тезис книги Арендт заключается в том, что тоталитарные системы, в том числе, такие как фашизм и коммунизм, сходны и сопоставимы.

Дальше – хуже.

Арендт считает, что тот, кто отвергает обычный мир Man, включая хайдеггеровских das Man, «безличных людей», тем самым жертвует почвой, в которой укоренено человеческое существо. И тогда остаётся одно – кокетничать собственной «ничтожностью», а такого рода кокетничанье, по мнению Арендт, как раз и сделало Хайдеггера предрасположенным к «варварству».

И разве философское отрицание понятия «человечества» не превратилось, в конце концов, в практическое отрицание человечности?

Арендт далее пытается доказать, что подобные системы претендуют на «внешний активизм», при отказе от мысли, и толпа с упоением отдаётся этому «чистому действию» без мысли. И конечно, невольно возникал вопрос, толпа толпой, к ней вопросов нет, она нуждается в популистском лидере, который способен привести её в эмоциональный экстаз, но как могли оказаться в этом «экстазе» интеллектуалы, люди мысли.

Вряд ли Хайдеггер внимательно читал книгу Аренд, но, несомненно, расслышал болезненное для него послание. И оно вдвойне, втройне было болезненнее от того, что исходило от любимой женщины, которая вместо роли музы, стала претендовать на роль коллеги, даже ментора.

И исчезло воодушевление, не захотелось больше писать стихов.

Личное, как экзистенциальное, столкнулось с историческим, политическим, социальным, и потерпело крах.