Огромное количество книг на этом рынке – может быть, даже большинство – проходило через руки маргинальных торговцев, ведь спрос на книги существовал везде и его попросту невозможно было удовлетворить, оставаясь в рамках правил, принятых книготорговыми гильдиями, организациями, которые не обладали нужными рычагами для того, чтобы провести в жизнь королевские эдикты, и зачастую соучаствовали в торговле пиратскими изданиями вместо того, чтобы эту торговлю пресекать. Если не считать крупных городов, таких как Марсель и Бордо, полицейский надзор за книжной торговлей был малоэффективен. Нелегальные торговцы, подобные Малербу из Лудёна или Лэра из Блуа, вели дела без каких бы то ни было оглядок на местные власти317. Страдали они по преимуществу от нехватки средств, что делало их уязвимыми в условиях экономической нестабильности, а также из‐за склонности ввязываться в слишком масштабные спекулятивные операции в надежде сорвать куш и расплатиться с долгами. Многие из них постоянно балансировали на грани банкротства, многие переступали эту грань, хотя иногда умудрялись возвращаться в дело, особенно в тех случаях, когда привыкали надеяться только на подводу и лошадь, как это было в случае с Ноэлем Жилем по прозвищу la Pistole, который «колесил по Франции» (roulant par la France). Чаще несчастливое стечение обстоятельств заставляло их попросту пуститься в бега, подобно Кальдезегу из Марселя, бросив семью и, как гласила тогдашняя поговорка, «оставив ключи под дверью».

Мир книг в дореволюционной Франции пребывал в постоянном движении. Даже такие вполне солидные книготорговцы, как Робер и Готье, время от времени отправлялись в дорогу с возом книг, чтобы удовлетворить спрос на литературу в маленьких городах и в деревнях. Спрос продолжал расти вплоть до последнего десятилетия Старого режима. Гильдейские структуры, унаследованные от XVII века, справиться с ним не могли. И в серой зоне вокруг официальных институтов – и зачастую вне рамок закона – выросла целая популяция посредников и предпринимателей, готовых взять на себя эту задачу. К 1770 году книжные потоки перехлестнули все барьеры, возведенные когда-то для того, чтобы держать их под контролем.

Профессионалы, которые пытались направлять этот поток и которых время от времени он уносил с собой, заняли особое важное место во французской культуре XVIII столетия. Их сюжет принадлежит истории литературы в самом широком смысле слова. Бальзак в «Утраченных иллюзиях» уловил основные его черты, в том виде, в котором этот сюжет дожил до начала XIX века. Но еще до того, как на сцене появился Бальзак, уже разыгрывалась в полном масштабе «человеческая комедия», персонажи которой обеспечивали бесперебойное поступление книг на рынок идей. То, как каждое из этих действующих лиц исполняло свою роль, и то, как функционировала коммуникативная система, именуемая книжным рынком, – вот два главных предмета исследовательского внимания в этой книге. Рассказанная мною история касается проблемы книжного спроса – проблемы, которая носит эмпирический характер и может быть разрешена. Конечно, решение влечет за собой вопросы более общего порядка, связанные с отношением литературы к революции, вопросы, которые касаются общественного мнения и коллективного действия и о которых можно рассуждать бесконечно. Все они крайне важны, однако в этой книге я предпочел их не затрагивать, поскольку решил ограничить свое исследование проблемами, которые можно разрешить в рамках одной, не так давно возникшей научной дисциплины – истории книг.