-  Ну а вдруг заметят, - настаивал я, - да еще подсядут на наш аэродром?

-  Упаси нас Бог от этой напасти, - сказал раздраженно Сомов и, неожиданно помрачнев, добавил: - Тогда нам несдобровать.

-  Как это несдобровать?

-  Да так вот и несдобровать. Меня за неделю до отлета пригласили в Большой дом, на площади Дзержинского. Принял меня какой-то крупный чин. Правда, он был в штатском, но что большая шишка в этом ведомстве - так это точно. Небольшого роста, коренастый, с кавказской внешностью. При моем появлении он даже не привстал из-за стола и прямо с ходу спросил:

-  Сомов?

-  Так точно, Сомов.

-  Начальник дрейфующей станции? Отлично, отлично.

Он задал еще несколько малозначащих вопросов о годе рождения, национальности, социальном происхождении и вдруг, вперив в меня взгляд своих черных, немного навыкате глаз, процедил сквозь зубы:

-  Вы понимаете, какое доверие вам оказали партия и правительство?

-  Горжусь доверием, - отчеканил я.

-  Так вот, доверие доверием, а зарубите себе на носу, что организация вашей станции - величайший государственный секрет. Американцы никоим образом не должны узнать о ее существовании.  -  Он помолчал,  постукивая  карандашом по столу, и спросил: - Вас может прибить к американскому берегу?

-  Всякое возможно, - осторожно ответил я, - направление дрейфа в этом районе никому не известно.

-  Слушай, Сомов, - сказал он, переходя на "ты", и я почувствовал в его голосе скрытую угрозу. - Если станцию занесет к американцам, ее надо уничтожить. Понимаешь, - повторил он, акцентируя каждую букву: - У-н-и-ч-т-о-ж-и-ть.

-  Как это уничтожить? - недоуменно переспросил я.

-  Нэ понымаешь? Утопить, взорвать к чертовой матери. Чтобы и следов не осталось.

-  А как же быть с людьми?

-  Заруби себе на носу, - сказал он, - если хоть один человек попадет к американцам, я тебе, Сомов, не завидую.

-  Вот так-то, дорогой Виталий, - сказал Сомов, впервые назвав меня по имени. - Я ведь с этим камнем на душе все эти месяцы живу. - Он глубоко затянулся папиросой. - Ведь об этом страшном напутствии я и сказать никому не мог. Так получилось, что вы первый. И как-то легче стало.

-  Dixi et animam meam levavi, - не удержался я.

-  А что сие значит?