Ничего у него не вышло. Аня в ответ на все вопросы шмыгала носом и беззвучно ревела, механическим жестом выдергивая салфетку из стоявшей у правого бедра коробки и таким же жестом втискивая ее в кучу возле левого бедра. Баюков, сидевший рядом с креслом на принесенном из кухни табурете, повторял вопрос, потом задавал его в другой формулировке, заходил с третьей и пятой стороны:

– Собеседник, который назывался Климом, угрожал кому-нибудь по ходу разговоров? Помните какие-то неодобрительные высказывания, например, когда вы с этим «Климом» общались? Или еще с кем-то беседовали, и возникала тема «За такое наказывать надо»? Прямо или косвенно. Может, самый отвлеченный разговор был про, не знаю, поэзию, и там такое всплывало. Было?

И Аня, не шевельнув головой, лезла за новой салфеткой.

Паша наблюдал без особого сочувствия и не вмешиваясь. Все эти вопросы примерно с такими же повторами задавались вчера весь вечер: и Ане, и Паше, сперва в издательстве, потом в полиции, Баюковым, Тобольковым и каким-то молодым следаком из СКР, вместе и порознь. И Аня, и Паша сперва отвечали подробно, потом скупо и устало – по мере того как первый бодрящий ужас сменялся ужасом последним, вымораживающим, безнадежным и отупляющим. По мере того как они убеждались, что всё это всерьез и навсегда. Что Наташи нет. Ее убили. Видимо, зверски. Тот самый упырь убил, графоман Недостойский, который до этого убил толпу старушек.

А неделю назад он, видимо, стоял здесь, примерно там, где сейчас стоит, подперев плечом косяк, Паша, – стоял и смотрел на Аню. Посмотрел и отправился страшно убивать вздорного старика из Аниного вуза. А потом отдохнул и пошел к Наташе.

Зря Паша про это думал: внутри опять стало холодно и погано. Он, сжав кулаки до боли, очень аккуратно прошел к дивану и сел, пытаясь размять схваченную одубением кожу.

Баюков, не дождавшийся от Ани очередного очевидного ответа на очередной несвежий вопрос, хмуро оглянулся на Пашу и уставился на Аню.

– Она со вчерашнего дня не спала, – обвиняющим тоном сообщила Софья от окна.

Кто тут спал-то, подумал Паша.

Баюков покачался на стуле, подумал и продолжил:

– Вы жаловались на Тоболькову тому, кто называл себя Климом? Какие-то претензии высказывали или, может, просто обмолвились, что она строгая очень?..

Что он несет, всполошился Паша, заметив, что Аня на этих словах совсем окаменела, и сказал:

– Слушайте, Наташа Аню замом, считай, с улицы взяла, а меня не взяла, хотя я пять лет уже работаю.

Тут он спохватился, что сам в нарисованной картинке выглядит так себе, если не сказать подозрительно, и поспешно пояснил: