Я покраснела, я была несколько шокирована, и по правде говоря, немного напугана, и потому мой тон был язвительным.

– Ну, рано или поздно какой-нибудь болван стянул бы его, и им бы попользовались для какого-нибудь идиотского розыгрыша – ну, знаешь, сунули бы его кому-нибудь в суп. И потом… Это как будто… она вроде как смотрит на меня все время. Это становится жутким.

– Она смотрит на тебя, Кевин. И твой отец тоже. Каждый день.

Глядя в стол, он подтолкнул коробочку чуть ближе ко мне и убрал руку.

– В общем, я подумал, что, может, ты заберешь его и, ну, может быть, ты могла бы, ну ты понимаешь…

– Похоронить его, – закончила за него я.

Я чувствовала тяжесть. Это была чудовищная просьба, потому что вместе с изготовленным его руками темным деревянным гробом я должна была похоронить много чего еще.

Я мрачно согласилась. Когда я обняла его на прощание, он по-детски уцепился за меня, как никогда не делал, когда по-настоящему был ребенком. Я не очень уверена, потому что он пробормотал это в поднятый воротник моего пальто, но мне хочется думать, что он, задыхаясь, сказал: «Мне жаль». Рискнув предположить, что я услышала правильно, я отчетливо сказала: «Мне тоже жаль, Кевин. Мне тоже жаль».

Я никогда не забуду, как сидела в зале заседаний суда по гражданским делам и слушала, как судья с крошечными зрачками объявляет, что суд признает обвиняемую невиновной. Можно было бы ожидать, что я почувствую такое облегчение. Но я его не чувствовала. Я обнаружила, что публичное оправдание моего материнства ничего для меня не значит. Если на то пошло, то я была взбешена. Предполагалось, что теперь мы все пойдем по домам, и я почувствую себя спасенной. Но я, напротив, знала, что я приду домой и буду чувствовать себя мерзко, как обычно, и одиноко, как обычно, и гадко, как обычно. Я хотела очиститься, но сидение на скамье подсудимых было очень похоже на пропитанный песком и потом день в номере отеля в Гане: я повернула кран в душе и обнаружила, что водопровод перекрыт. Несколько презренных ржавых капель – вот единственное духовное очищение, которое позволил мне закон.

Единственным аспектом судебного вердикта, который принес мне хоть какое-то удовлетворение, было то, что я осталась один на один со своими судебными издержками. Хотя судья, возможно, была невысокого мнения о деле Мэри Вулфорд, она явно прониклась ко мне личной неприязнью, а явная враждебность со стороны ключевых сторон (спроси у Дэнни Корбитта) может дорого обойтись. На протяжении всего судебного процесса я понимала, что представляю собой несимпатичного персонажа. Я натренировалась не плакать. Я не желала использовать тебя и Селию в таких корыстных целях, как попытка уклониться от ответственности, и потому тот факт, что мой сын убил не только своих одноклассников, но также моего мужа и дочь, как-то затерялся в прочей неразберихе. Хоть я и знаю, что они не хотели подрывать мою защиту, но показания твоих родителей касательно моего фатально откровенного визита в Глостер стали настоящей катастрофой: нам ведь не нравятся матери, которым «не нравятся» их собственные сыновья. Я тоже не очень люблю таких матерей.