Я нарушила самые первобытные правила, осквернила самые священные узы. Если бы я отстаивала невиновность Кевина, несмотря на горы неопровержимых доказательств, если бы я выступила против его «мучителей» за то, что они его до этого довели, если бы я настаивала на том, что после начала приема прозака «он стал совершенно другим», – что ж, я могу тебе гарантировать, что в таком случае Мэри Вулфорд и этот организованный ею в Интернете фонд по сбору средств на защиту были бы вынуждены оплатить мои судебные издержки до последнего цента. Вместо этого мое поведение без конца описывали в газетах как «дерзкое», в то время как мои неприятные характеристики собственной плоти и крови подавались без комментариев, чтобы как следует меня осудить. С такой Снежной Королевой вместо матери, заметили в нашей местной «Джорнал Ньюс», неудивительно, что К.К. стал плохим мальчиком.

Харви, разумеестя, был возмущен и тут же прошептал, что мы должны подать апелляцию. Оплата издержек – это карательная мера, сказал он. Ему ли не знать: счет ведь будет выставлять он. Но я – я приободрилась. Я желала вердикта, который будет карательным. Я уже опустошила все наши ликвидные активы, чтобы оплатить дорогостоящую защиту Кевина, и выписала вторую закладную на дом на променаде Палисейд. Поэтому я сразу поняла, что мне придется продать «КН» и что мне придется продать наш ужасный пустой дом. И вот это было искуплением.

Но с тех пор и пока я писала тебе эти письма, я прошла полный круг, совершив путешествие, очень похожее на путешествие Кевина. Нетерпеливо спрашивая, был ли тот четверг моей виной, я должна была двигаться в обратном направлении, слой за слоем разобрать свою жизнь. Возможно, я задаю неправильный вопрос. Как бы то ни было, мечась между оправданием и порицанием, я лишь вымоталась. Не знаю. В конечном итоге я не имею об этом никакого представления, и это чистое, спокойное неведение само по себе стало для меня неким странным утешением. Правда в том, что если бы я решила, что невиновна, или если бы решила, что виновата – какая была бы разница? Если бы я нашла правильный ответ – разве бы ты вернулся домой?

Вот все, что я знаю. Что 11 апреля 1983 года у меня родился сын, и я ничего не почувствовала. И опять правда больше того, что мы можем понять. Когда этот младенец корчился у меня на груди, от которой он с такой неприязнью отшатывался, я отвергала его в ответ – он был в пятнадцать раз меньше меня, но в тот момент это казалось мне справедливым. С того момента мы боролись друг с другом с непрекращающейся свирепостью, которой я почти могу восхититься. Но должно быть, можно заслужить привязанность, испытав враждебность на прочность до самого предела; можно сблизить людей через сам акт отторжения. Потому что через восемнадцать лет без трех дней я наконец могу объявить, что я слишком измотана, и слишком сбита с толку, и слишком одинока, чтобы продолжать борьбу, и что пусть лишь от отчаяния или даже лени я люблю своего сына. Впереди у него еще пять суровых лет отбывания наказания во взрослой тюрьме, и я не могу ручаться за то, что выйдет по ту сторону тюремной ограды. Но пока что в моей вполне сносной квартире есть вторая спальня. Покрывало на кровати простое, без рисунка. На полке стоит экземпляр «Робин Гуда». И простыни чистые.