Ипп. Выходит.

Сокр. И теперь уже я-то не вижу, Иппиас, куда обратиться; я – в недоумении. А ты можешь ли что сказать?

Ипп. В настоящую-то минуту, как я недавно говорил тебе, не могу; а рассмотревши, хорошо знаю, что найду.

Сокр. Но от сильной жажды знать, я не в состоянии, кажется, ждать от тебя будущего. И вот уже, по-видимому, сейчас что-то открыл. Смотри-ка, не то ли можем мы назвать прекрасным, что заставляет нас радоваться, – разумею не все удовольствия, а только получаемые чрез слух и зрение. Как и чем могли бы мы защищать это? Ведь все прекрасные люди, Иппиас, все украшения и произведения живописи и ваяния, когда они прекрасны, веселят наше зрение. То же самое производят и прекрасные звуки, и всякая музыка, и речи, и рассказы. Поэтому, если бы тому дерзкому человеку мы ответили: благороднейший человек! прекрасное есть удовольствие, получаемое чрез зрение и слух; то не удержали ли бы мы его, думаешь, от дерзости?

Ипп. Мне, по крайней мере, теперь кажется, Сократ, что о прекрасном постановлено хорошо.

Сокр. Что же, стало быть, прекрасные занятия и законы, Иппиас, назовем мы прекрасными потому ли, что это доставляет нам удовольствие чрез слух и зрение, или они относятся к какому-нибудь другому роду?[442]

Ипп. Мне и самому, когда ты говоришь, представляется, что относительно законов тут дело другое.

Сокр. Молчи, Иппиас; должно быть, с этим-то прекрасным мы попали в такое затруднение, в каком находимся теперь, когда думаем, что идем иною, хорошею дорогою.

Ипп. Что ты говоришь, Сократ?

Сокр. Я скажу тебе, что́ мне представляется, если только в моих словах есть дело. Ведь что касается до законов и занятий, то, может быть, они являются не вне чувства, или доходят до нас чрез слух и зрение. Будем же отстаивать наше положение, что получаемое чрез них удовольствие есть прекрасное, не приводя ничего со стороны законов. Но если бы спросил нас тот ли, которого я разумею, или кто другой: что это, Иппиас и Сократ, вы от удовольствия отделяете известное удовольствие и называете его прекрасным, а удовольствий, получаемых чрез другие чувства, от блюд, напитков, любовных дел и от всего подобного, не называете прекрасным? неужели ни в этом, ни в чем другом, кроме зрения и слуха, вы вовсе не признаете ни приятности, ни удовольствия? Что́ скажем, Иппиас?