Ну вот, ты продолжаешь читать.

Ты держишь в руках большой блокнот. В нем – часть книги, продолжение которой я за все эти долгие годы так и не сумел создать. Я никогда не бросал писать. Я пытался, но на абсолютное молчание у меня не хватило сил. «Лабиринта бесчеловечности» и всех неприятностей, которые он мне принес, оказалось недостаточно, чтобы уберечь меня от этой слабости – писательства. Просто в дальнейшем мне не удалось этим заняться. Отсюда горечь, которую в последние годы я стал все сильнее ощущать в душе при виде любой завершенной книги. Она напоминала мне о неспособности завершить свою.

Я вижу отсюда, что ты уже понял, чего я жду от тебя.

Я хотел бы знать, согласишься ли ты исполнить мою смиренную просьбу, просьбу призрака прошлого. Я хотел бы, чтобы ты опубликовал эту рукопись, по крайней мере, то из нее, что может быть опубликовано. Я хотел бы увидеть конец своей истории, но я устал. Сейчас, когда я пишу тебе, возможности моего зрения почти исчерпаны. Оно мутится в тот самый момент, когда ты читаешь эту фразу.

А эту, следующую, я пишу намного позже предыдущей и с тяжестью на сердце.

Долгие годы в своих видениях я являлся себе таким, какой я сейчас, в этой комнате, – старым, с чувством легкой грусти пишущим за этим столом. Я толковал это видение как знак, что сумею завершить книгу своей жизни после «Лабиринта бесчеловечности». Я понимал свою грусть как печаль творца, завершившего труд, потребовавший от него крайнего напряжения сил. Но я ошибался. На самом деле – и я понимаю это только сейчас – видение показывало меня не в момент завершения романа, а в момент написания этого письма. Грусть, которую я сейчас ощущаю, вызвана не осознанием завершения книги, а ее незавершенностью. Я не закончу ее. Мне сто два года, и мне не хватит на это времени. Мне не хватает будущего. Этим кончает каждый ведун: ностальгией по будущему. Этим кончает провидец: печалью о будущем.