Долгие годы в своих видениях я являлся себе таким, какой я сейчас, в этой комнате, – старым, с чувством легкой грусти пишущим за этим столом. Я толковал это видение как знак, что сумею завершить книгу своей жизни после «Лабиринта бесчеловечности». Я понимал свою грусть как печаль творца, завершившего труд, потребовавший от него крайнего напряжения сил. Но я ошибался. На самом деле – и я понимаю это только сейчас – видение показывало меня не в момент завершения романа, а в момент написания этого письма. Грусть, которую я сейчас ощущаю, вызвана не осознанием завершения книги, а ее незавершенностью. Я не закончу ее. Мне сто два года, и мне не хватит на это времени. Мне не хватает будущего. Этим кончает каждый ведун: ностальгией по будущему. Этим кончает провидец: печалью о будущем.
Но иногда печаль способна осчастливить. Вся моя надежда на тебя. Я ухожу. Сейчас, когда я готовлюсь сделать шаг во тьму, меня утешает мысль, что некто, то есть ты, чье имя мне неизвестно, но чье лицо я вижу, прочтет эту книгу и, быть может, что-то из нее извлечет. Я не хочу исчезать полностью. Я хочу оставить след, даже если он будет незавершенным. Это моя жизнь.
Но иногда печаль способна осчастливить. Вся моя надежда на тебя. Я ухожу. Сейчас, когда я готовлюсь сделать шаг во тьму, меня утешает мысль, что некто, то есть ты, чье имя мне неизвестно, но чье лицо я вижу, прочтет эту книгу и, быть может, что-то из нее извлечет. Я не хочу исчезать полностью. Я хочу оставить след, даже если он будет незавершенным. Это моя жизнь.
Эпилог
Эпилог
Сумерки сгущались, и река мало-помалу приобретала цвет потемневшей меди, как будто солнце растворялось в воде. Я медленно вошел в воду и остановился.
За два последних дня я несколько раз прочитал рукопись Мадага. Это было не продолжение «Лабиринта», а автобиография, местами напоминающая дневник. Начало текста великолепное. Я был уверен, что держу в руках тот самый шедевр, который мечтал найти. Но через несколько страниц все изменилось: книга начала терять ориентиры и так и не выбралась на верный путь, как если бы Мадаг под воздействием времени, событий и обстоятельств своих скитаний не сумел удержаться на уровне, заявленном вначале. Некоторые страницы я читал с глубоким огорчением: в них просматривался крах некогда выдающегося писателя, у которого постепенно иссякают средства выразительности и талант. Думаю, он очень скоро понял, что с ним происходит, но не хотел сдаваться. Иногда среди неровного текста попадались блестящие страницы или отдельные фразы, возникал впечатляющий образ, открывалась картина, слышалась музыка; и в эти мгновения Мадаг поднимал меня над землей, напоминая, на что он способен. Но эти краткие вспышки, перед тем как погаснуть, лишь подчеркивали непроглядность окружавшей их литературной мглы.