Последние страницы, достойные внимания, были датированы сентябрем 1969 года. Мадаг, находящийся в это время в Буэнос-Айресе, собирается в Боливию, где надеется найти человека, которого уже двадцать лет разыскивает в Латинской Америке. Это некий Йозеф Энгельман, бывший офицер СС. После войны Энгельман бежал в Южную Америку, но до этого, в 1940-е годы, они с Мадагом были знакомы. Мадаг пишет, что в 1942 году в Париже Энгельман арестовал и пытал его друга Шарля Элленстейна, которого затем отправили в концлагерь в Компьене, а оттуда в Маутхаузен.

С 1969 года и до своей смерти в прошлом году, то есть в течение почти полувека, Мадаг пишет нерегулярно. Он заносит в свой блокнот краткие заметки, иногда записывая их неразборчиво. Сначала он рассчитывает быстро отловить Энгельмана в Боливии. Но тому еще долгие годы удается скрываться. Мадаг находит его только в 1984 году в Ла-Пасе. Не приводя никаких подробностей, он лишь констатирует, что давняя распря между ними разрешилась «самым отвратительным и жестоким образом». Потом он на два года уезжает в Париж, перед тем как в 1985 году вернуться в Сенегал. Он мало рассказывает о своем втором парижском периоде. Правда, упоминает бар на площади Клиши, куда «иногда заходил один, чтобы вернуть себе ощущения прошлого». Он ни разу не приводит название бара. Это мог быть «Вотрен», но мог быть и любой другой бар, работавший на площади Клиши с 1984-го по 1986 год.

Ясно одно: вопреки тому, что говорит Мадаг в своем последнем письме, времени у него было достаточно. Просто он так и не смог оправиться после истории с «Лабиринтом бесчеловечности». Вероятно, даже не пытался это сделать. Возможно, он носил в себе только одно произведение, единственное и великое. Быть может, каждый писатель вынашивает одну-единственную, главную книгу, которую он должен написать между двумя периодами пустоты. Этой ночью все представилось мне с предельной ясностью: есть только одна вещь, которую можно сделать для «Лабиринта бесчеловечности», для Мадага и для рукописи, которую он мне оставил.

Блокнот был у меня с собой. Я заранее привязал его к тяжелому камню. Вода уже доходила мне до пояса. Я попытался подумать о чем-то возвышенном, вспомнить какую-нибудь эпитафию или последнюю фразу завещания. Но мне ничего не пришло в голову, и я просто забросил камень так далеко, как только мог. Он сразу пошел ко дну вместе с блокнотом Мадага. И вновь наступила тишина, бесстыдная в своей невинности. Я немного поплавал, пока не устал. Затем вернулся на берег и рухнул на песок и ракушки. Так я лежал, переводя дух, глядя в первозданную ночь Сине и сам не зная, что чувствую – печаль или облегчение.