Когда я вошел, ботинки у меня залубенели, я С трудом от них избавился. Штаны до колен были как водосточные трубы. Зубы стучали так, что я боялся, не раскрошились бы. Я разделся, встал под душ и минут десять стоял почти под кипятком. Надел сухое, свернулся под одеялом. Позвонил Смурфу. Тот лежал в ванне. Трубку взял Сикстен.

— Ребята, вы чем занимались? — недоумевал он. — Я думал, вы уже выросли, по лужам больше не бегаете.

Я молча повесил трубку.

Потом я лежал и таращился в потолок.

У меня перед глазами стояла льдина в черной воде. На меня надвигались зеленые и красные навигационные огни под белым мачтовым. Я ощущал запах дизеля. Понял, что плачу.

Потом я заснул.

Во сне мне явилась целая толпа в балаклавах. Круглые жадные рты в отверстиях шапочек. Глаза светились жаждой убийства. «Балаклавы» набросились на меня, замотали в одеяло. Я пытался кричать, но кто-то сорвал с себя шапочку и заткнул мне рот. Это Элисабет, я снова в планетарии.

Я вдруг проснулся и сел. В комнате темень. Из верхней квартиры доносилась фортепианная музыка. Сначала я не узнал ее, потом вспомнил: эту вещь играла мне Элисабет. Соната Бетховена. Я включил радио, нашел нужную станцию. Музыка заструилась по комнате.

Слезы лились из глаз, дыхание участилось. Слезы затекали в рот.

Кто-то жалобно скулил. Оказывается, я.

Музыка замолкла. Я выключил радио. Наверху зазвучал струнный оркестр.

Я пошел в ванную, умылся. Потом отправился на кухню сварить какао. На столе увидел записку от бабушки: «Я зайду к Майсан после собрания. В холодильнике фрикадельки».

Я пил какао. Такое горячее, что я тихо подвывал. Меня снова начало трясти. Я дрожал так, что выплеснул какао, хотя чашка была налита только наполовину. Вернулся к себе, залез под одеяло.

Зубы стучали. Я закрыл глаза. Хорошо бы заснуть, но не получалось. Наверное, я уже никогда в жизни не усну. Я вспотел, хотя зубы все еще выбивали дробь. Я встал и сварил еще какао; мало-помалу дрожь унялась — настолько, что я донес чашку до рта, не пролив. Закурил сигарету из купленной днем пачки. Взял блюдечко — пепельницы не было. Когда я направился к себе — в одной руке блюдце, в другой сигарета, — в почтовую щель что-то со стуком упало. Я нагнулся. Анализ почерка. За дверью послышались быстрые шаги, кто-то бежал вниз по лестнице.

Я рывком распахнул входную дверь.

Я не кричал никогда в жизни. А теперь кричал так, будто это я болтался в черной воде между ледяными берегами, будто это на меня надвигалась лодка, кричал так, что из меня едва не вылезли внутренности.

— Элисабет!

Шаги смолкли.