Спал без снов, будто ухнул в глубокий колодец.

Из тетради Грошева

Начал ладить полукож с бинтами учёному атласу из Лейпцига (какие там внутри, под калькой, картинки членистоногих выдумок природы – смотришь и глазам не веришь!). На корешок (блок на тесьме шил) посадил пятирёберный отстав; сверху покрыл влажной, пропитанной рыбьим клеем телячьей кожей; притёр косточкой полосы нахлёста на крышках и разгладил кожу по всему отставу; подвернул сверху и снизу и притёр отшерфованные края; потом зажал блок с крышками в гобельном прессе (был в своё время выбор – заказать дубовый или подешевле, из бука, но разве на деле любви экономят?) и обвязал корешок бечёвкой так, чтоб натянуть кожу вдоль бинтов как можно лучше. Теперь пусть сохнет. Потом, когда сниму бечёвку, пройдусь филетой – отчерчу бинты. Уголки сделаю завтра. А на крытьё пойдёт зеленовато-бежевый и груботканый коленкор, который снял со старых крышек, подробно вычистил и подлатал. Там – тиснёный жук с огромным рогом и в названии шрифты… затейные довольно. Их даже переснял – быть может, закажу себе такие для шрифт-кассы (тут латиница, но, если попросить, мастера сделают и кириллицу по образцу).

И вот ещё – пространство. Где началось? Где кончится? Загадочная штука.

Всё не идёт из головы то нежное явление в окне – только глаза закрою, сразу же всплывает образ. Точнее – лик. То есть лицо. Оно такое… такое… Сразу видно – барышня из тех, кто непременно в морозный день синиц накормит. Вот только трудно ей, пожалуй, прикованной болезнью к креслу на колёсах, синиц кормить. Чёрт! Ох уж это кресло! Оно же для неё, должно быть, – мучение и ужас жизни! И жалко так её, и грустно так… Нет, я дал зарок о честности самоотчёта. Надо исполнять. Поэтому признаться должен: едва подумаю о ней, и сразу чувства грудь теснят, и разливается потопом внутри отрадное тепло, и в голове – сумятица и смута. Всё это непривычно и приятно. И… пугает. Однажды было уж. Да кончилось негодно – спасибо брату. Не ошпариться бы вновь.

Решил отвлечься – посмотрел в телевизоре картину. Небритый актер Рено из Франции за два часа расправился со всей японской мафией. Картина кончилась, а в голове по-прежнему – она. А я уже совсем не молод. Точнее, не то чтобы совсем, но – не юнец. И мне это дают понять без всяких церемоний. В рекламных паузах картины восемь раз показывали ролик – на экране появляется конфета и сладкий голос сообщает: вкус как в детстве. Таких конфет я в жизни не видал. Сообразил: речь тут не обо мне и детстве не моём – я вычеркнут из этого конфетооборота. Вот так и узнаёшь, что постарел.