– Не может, – уверенно говорил Том, сам удивляясь своей мудрости и уверенности. – Женщинам вообще никогда не бывает все равно. Они просто иногда в это «все равно» поиграть любят.
– Кхгхэм! – беседу прервало тактичное покашливание. Сзади стоял Глюк.
– Тут Учитель приехал. Хотите послушать?
– Кастанеда, что ль?
– Типа того.
– Пусть сюда идет, – лениво сказал Монгол.
– Не пойдет. Место силы изменить нельзя, – ответил Глюк. – Идете? Аня и Куба уже пошли. Тут недалеко.
– Ну раз нельзя, так нельзя. – Монгол вскочил. – Так бы сразу и сказал.
Они пошли по тропе вдоль обрыва, и вскоре вышли на большую, хорошо утоптанную поляну, где у костра кружком расположились увешанные феньками хиппари обоих полов. Их было десятка два. Отдельно от них сидел, скрестив по-турецки ноги, немолодой, уже седеющий человек с треугольным лицом и пронзительными темно-карими глазами. Он был сух, загорел, горбонос, чем невероятно напоминал индейца.
«Какие удивительные люди встречаются на пути. Может, это тот самый Индеец? – подумалось Тому. – Надо бы спросить».
Кивнув им, Учитель погладил висящий на шее большой желтый клык и указал на место, где они могли сесть. Том оказался рядом с крепким бородатым мужиком в косоворотке и с ксивником на груди. На его запястье красовалась широкая черно-красная фенька с надписью «Алиса».
Подняв руку, Учитель призвал к тишине и продолжил явно прерванный монолог.
– Каждый добрый поступок – это уподобление Первопричине, Первопринципу. Делая добро, мы все ближе приближаемся к Абсолюту, к первопричине всего.
– Учитель, а как понять, насколько я приблизился к первопричине? – спросил кто-то из толпы.
– Делай добро, и ты поймешь.
– Я делаю добро, но не понимаю. К тому же я вижу вокруг так много зла.
– Ты видишь лишь свое отражение. Мир не хороший и не плохой. Он лишь отражение твоего внутреннего мира. Наш путь – это уподобление Высшему Принципу. Когда ты уподобишься, ты перестанешь видеть в мире зло.
– А откуда вы знаете, что именно ваш путь правильный? – спросил Том.
Учитель удивленно поднял бровь.
– Из своей практики.