– Ясное дело, что нехороший. У ребенка синяк, мужик с женой в контрах, а впереди бодун.

– Не ему знак, а нам, – буркнул Глюк.

– А может, еще кому-то.

– Точно нам.

– Мы как-то с другом за горохом ходили, на колхозное поле. – Том надел рюкзак, и бутылки в нем весело звякнули. – Пока рвали, гроза началась. Потом ливануло. Назад идем по полям, промокли до нитки, а Батон и говорит: я горох не съем, матери отдам, она у меня его консервировать умеет. Мы как раз под ЛЭП проходим, а тут над головой молния ка-ак жахнет, аж присели. Ударила она в провод, и ушла назад, в небо. Ну, думаем, пронесло, не попала. А через пару месяцев ему голову проломили. И на его похоронах мы этот консервированный горох… Так вот, я думаю, это ведь ему знак был. Но почему не мне?

– Когда тебе будет, – ты почувствуешь, – убежденно сказал Глюк.

Через час все ценное содержимое окрестных урн и помоек перекочевало в их сумки и рюкзаки.

– Пора стекло сдавать, – наконец сказал Глюк, и они пошли малозаметной тропинкой вглубь поселка, пока не уперлись в большой дощатый сарай с маленьким окошком и надписью «Прием стеклотары». Рядом, на стене висел полинявший советский стенд с нарисованными емкостями и их ценой. Старая стоимость посуды была аккуратно заклеена бумагой и написана новая, теперь уже с многочисленными нулями. К окошку тянулся длинный хвост из бомжей, детей и пенсионеров.

– Смотри, из-под вина не принимают. А у нас их половина, – сказал Том.

Глюк лениво отмахнулся. По-хозяйски прошел мимо очереди к окошку, поймал взгляд приемщика, подмигнул ему. Тот кивнул в ответ. Обойдя пункт приема, они пошли на задний двор. Вскоре к ним вышел приемщик, сморщенный старик в засаленной робе и потерявшей форму кепке. Глюк поздоровался с ним за руку.

– Дядя Ваня, принимай.

– Давай вот сюда, в эти! – Дядя Ваня указал на стоящие в углу пустые ящики.

– Винные возьмешь? – спросил Глюк.

– Сгружай все, я потом разберусь, – добродушно сказал дядя Ваня и ушел к окошку. Было видно, что Глюка он давно знал и ценил.

– Готово! – наконец крикнул Глюк.

Приемщик посчитал тару, расплатился. Глюк вернул ему несколько купюр, и они так же тепло расстались.

– Ловко ты, – восхищенно говорил Том по пути на базар.

– Люди не понимают, что достаточно немножко делиться, чтобы все было удобно и комфортно, – назидательно отвечал Глюк. – Это то хорошее, что дала нам рыночная экономика. В Питере давно так, в Москве тоже. А здесь – все еще совок.

На базаре они купили крупы, овощей, у бойкой черноглазой татарки взяли три литра домашнего вина, и долго глазели на прилавок с домашними колбасами и тушенкой. Тушенка была им явно не по карману.