Казалось, поезд ехал сам по себе, наугад, простаивая часами на маленьких станциях и платформах. В конце концов мы надолго застряли на станции какого-то маленького городка, название которого не хотелось и спрашивать.

Я уже имею некоторый опыт в подобного рода путешествиях. Помню, что очень давно по этой же дороге мы ехали в поход на Канал[5]. В вагоне нас было сорок солдат. Вместе со мной тогда ехали еще несколько таких же изнеженных стамбульских ребят, каким я был прежде. Помню, что нам очень не нравилась грязь в вагоне, и мы тогда жаловались друг другу на это. Позже в лагере Зеказик[6] в Египте, когда англичане держали меня и еще одного из оставшихся в живых две недели в какой-то яме, мы вспоминали наш вагон, и он казался нам люксом. Думаю, это навсегда останется в моей памяти.

Сейчас я уже не в том возрасте, но знаю, что все же должен воспринимать свой угол в этом застрявшем в снегу почтовом поезде как один из подарков, дарованных мне судьбой.

Вся трудность моего путешествия заключалась еще и в том, что со мною следовал мой больной четырехлетний друг.

Наконец буря немного унялась, вокруг стало очень тихо, и мы погрузились в сон. Этот сон, наверное, длился довольно долго, так как, когда меня случайно разбудила эта женщина, за окном было совсем темно.

Из соседей по купе, кроме спящего старика в мягких домашних тапочках, завернутого в желтое одеяло, никого не осталось. Этот бедняга искал своего внука, который убежал из дома с какой-то певичкой. И даже во сне он спорил с ним, а иногда проснувшись, не отличив сон от реальности, продолжал ругаться, но уже вслух: «Станешь ли ты когда-нибудь человеком?»

Так вот, если не считать старика, то в купе мы с женщиной были почти одни. Я уже упомянул, что быть застигнутым во время сна, мне всегда доставляло беспокойство, словно я совершил какое-то преступление. По правде говоря, я просто боялся выглядеть смешным. В молодости я был влюблен в одну девушку. Помню, что когда думал о нашем с ней будущем, то принимал подобного рода решения: «Если женюсь на ней, то мы обязательно должны спать в разных комнатах, она не должна видеть моего лица, когда я буду спать». Как я уже говорил, только это и осталось от моей прежней, роскошной жизни.

Было видно, что женщина в одеяле не собирается отходить от дверей.

— Когда давала ему воды, он очень испугался, — сказала она, а потом спросила у ребенка: — Почему ты все время молчишь?

— Он всегда такой молчаливый, уважаемая…

— Ваш?

— Да, четыре-пять дней как мой, — не сразу ответил я.

Она так звонко рассмеялась, что даже закашлялась. И словно спеша рассказать, чем вызван смех, не подождав пока пройдет кашель, давясь, она начала объяснять: