— Со вчерашнего дня я иногда слышу, как кто-то поет очень красивым голосом. Не вам ли он принадлежит?

— Да, мне. Пою от скуки, господин, а не то в драку полезу. О Аллах, как дерутся люди… Даже женщины… А разве есть другой способ согреться?

Она опять рассмеялась до кашля и стала рассказывать о своем вагоне, в который села на станции Нарлы[8].

— Вы не представляете, куда я попала! В одном купе со мной едет одна семья из Харпута[9]. Куча детей и женщин… Одеяла, корзины… Ребятишки орут и дерутся… Женщины, стараясь их утихомирить, грызутся между собой. А их отец следует в соседнем купе. Если верить его словам, он болен. Вот он время от времени приходит их успокоить и таким голосом, который никак не вяжется со столь хилым человеком, начинает истошно орать. Хоть уши затыкай. С его слов я поняла, что он едет в больницу и там ему должны сделать операцию на горло. Так вот этот господин, чтобы хоть как-то спастись от холода, на одной из станций купил целую кучу мешков. А когда женщины стали их натягивать на себя, вроде пелерин, я не выдержала и рассмеялась. Но потом, испугавшись, спохватилась. А что, если они перестанут между собой ссориться и все разом ополчатся на меня? Но все обошлось. Мы даже подружились. Теперь уже, когда детишки начинали озорничать, я даже на них покрикивать стала. А женщинам я пела песни. Я ведь певица. Заметили, я не говорю, что артистка. Я так зла на дилетантов, которые, выучив две песни, выходят на сцену, считают себя артистами, что само это слово мне опротивело, поэтому я предпочитаю называть себя певицей… Вот возвращаюсь с гастролей. Была в стороне Урфы[10] и Антепа[11]. Меня очень любят и хорошо принимают в Анатолии. Случайно не приходилось вам слышать Айшевен?

— Очень красивое имя, — произнес я, чтобы не говорить «нет».

— Красивое, но это псевдоним. Сцена того требует. А настоящее мое имя — Макбуле. Может, и древнее, но оно мне больше нравится. Да, вернемся к ребенку. Я ее недели две назад на улице нашла. А если точнее, то у себя в номере отеля. Комиссар задавал очень много вопросов: «Кто такая? Чья будет? Что делает в моем номере?» Я ему и говорю: «Мне откуда знать, милок, разве есть разница между отелем и улицей… Бросил кто-то… А вы думаете, что я ее в перерыве между песнями быстренько родила и теперь здесь прячу? А если б к вам в участок подбросили, значит, была бы ваша? Ладно, давайте прекратим этот базар… Отдайте ее мне, и дело с концом…»

В лучах света, бившего сбоку, я смог получше разглядеть черты ее лица. Это была женщина тридцати-тридцати двух лет. Скорее даже не женщина, а нечто среднее между скандальной бабой и так и не повзрослевшей девочкой-подростком. Говоря о чем-то, она перескакивала с одного на другое. Ее маленький нос картошкой с тонкими, трепетными ноздрями постоянно словно обнюхивал все вокруг. В противоположность носу губы были большими и чувственными, со следами помады. И все бы ничего, но стоило мне представить, как она, словно базарная баба, начнет ругаться, становилось не по себе. Один голос чего стоит…