Продолжая рассказ, Томмазо становился все более сосредоточенным, а я в это время думала: значит, вот как жизнь выбирает. Это даже и не выбор, а простая случайность: в одном месте семя всходит, в другом нет. Коринна и Томмазо с их ущербной любовью годились для этого. А мы с Берном – нет.

– В какой-то момент я встал с постели, – продолжал Томмазо. – Я не смог бы сказать, который час. Двери ваших комнат были еще закрыты. Я спустился на первый этаж. Взял из буфета бутылку наливки и выпил ее стоя, всю до дна. И со страхом подумал: где теперь спрятать бутылку, чтобы никто из вас не потребовал от меня отчета (словно, если бы я начал объяснять, почему опустошил ее, неизбежно пришлось бы признаться во всем остальном). Я босиком вышел из ворот, дошагал до асфальтированной дороги и швырнул бутылку в мусорный бак. Она стукнулась о дно, но не разбилась.

На следующий день было воскресенье. В будни я рано утром уехал бы с фермы на работу, и это приглушило бы мое отчаяние, не позволило бы долго валяться в постели рядом со свернувшейся калачиком Коринной и с мрачными ночными мыслями, которые клубились надо мной, как черный туман. Было просто невыносимо думать, что я приду в беседку, под навес, сяду среди всех вас и представлю себе, что мне осталось провести здесь считанные дни. Я вскочил с кровати, натянул на себя одежду и, не успев застегнуть рубашку, вышел из дому.

Я долго бродил по территории фермы, пока не вышел к зарослям. Неощутимые солнечные лучи ласкали листья деревьев. Я увидел улья. Я не планировал это заранее. Я не думал об этом всерьез даже в момент, когда приподнял крышку улья: меня словно загипнотизировала эта суета, эта копошащаяся клейкая масса. Я осторожно сунул туда руку, потом другую. Пчелы не испугались, только слегка занервничали, как будто над ними нависла тень облака. Они вцепились мне в пальцы и в запястья, не знаю, что они там искали. Потом я вдруг сжал кулаки. Больше не помню ничего, помню только, как очнулся в больнице, а у кровати сидел Берн, вот как ты сейчас, только с другой стороны, потому что я наклонял голову направо, туда, где было окно, чтобы видеть его. Все тело у меня пульсировало, но я не чувствовал боли, а лицо Берна выглядело как снимок не в фокусе, потому что скулы и веки у меня тоже распухли. Я пытался ему что-то сказать, наверное, сообщить о беременности Коринны, но язык у меня едва ворочался от обезболивающих, а он велел мне молчать, не шевелиться и закрыть глаза. И обещал, что не уйдет, пока я буду спать. Я не хотел, чтобы рядом был кто-то другой – только он, и никто больше.