Но в моем голосе слышалась ярость.

Томмазо помолчал еще немного, затем сказал:

– Не должен был. Это проявление черствости с моей стороны.

– Почему?

– Ты и Берн… в общем, нехорошо было рассказывать, какое это было чудо – впервые увидеть свою дочь.

Полночи я просидела в этой комнате, не замечая часов на стене, а теперь не могла не смотреть на их – положение стрелок снова и снова менялось, но я не понимала и даже не хотела понимать, который час, у меня только возникало смутное ощущение, что время проходит.

– Что ты знаешь обо мне и о Берне? – спросила я.

– Думаю, все. Или почти все.

– Все, – повторила я. – Как странно. Что, например?

В какой-то момент я сняла туфлю и теперь пыталась нашарить ее ногой. Просто непостижимо, как она могла так далеко заехать под кровать.

– Про искусственное оплодотворение, про доктора. И про то, как вы собирали деньги на поездку в Киев. Все это, – сказал Томмазо, давая понять, что ему неловко вдаваться в подробности.

– Думаю, не все секреты одинаковы по важности.

– Мы с Берном…

– …ничего не скрывали друг от друга. Я знаю. И дорого заплатила за это знание. Выходит, все еще хуже. Не секреты, а те, кому их поверяют, бывают неодинаковы по важности.

– Как бы то ни было, я не видел ничего плохого. В том, что вы делали, я имею в виду.

Мне вдруг захотелось схватить его руки, такие бледные, вялые, и искромсать их на куски. Но я просто встала. Медея тут же подняла голову.

– Еще одно маленькое достижение для тебя, – сказала я.

Томмазо повернул голову и посмотрел на меня без сочувствия и без раскаяния, словно бы размышляя, права я или нет. Потом сказал:

– Сядь, пожалуйста.

И поскольку не было другого места, кроме соседней комнаты, куда я еще могла бы деться, я снова села на стул. И все опять стало таким, каким было несколько мгновений назад. Медея успокоилась, положила морду на лапы: тревога, прервавшая ее сон, улеглась.