– Шестилетний ребенок мог написать письмо?

– Берн очень рано научился писать.

– Значит, вы с ним переписывались.

– Он написал нам несколько писем, но Чезаре не хотел, чтобы мы отвечали ему слишком часто. Говорил, что так будет лучше для всех.

– Вернемся в Германию. Бернардо живет там с отцом…

– Берн. Мы всегда звали его Берном. Никто не говорил «Бернардо».

– Берн, конечно. Извините. Итак, Берн живет с отцом, которого не очень хорошо знает, в городе, который не знает совсем, и думает о ферме.

– Он постоянно сидел в маленьком дворике за домом. А однажды перестал есть. Об этом написал его отец. Утром, перед уходом на работу, он оставлял Берну мюсли с молоком, а вернувшись, находил тарелку с клейкой жижей на том же месте. От обеда и ужина Берн тоже отказывался, он вообще ничего не ел. Отец сначала пытался воздействовать на него уговорами, потом перешел к более жесткой тактике.

– И в чем это выражалось?

– Перестал обращать на него внимание. Рано или поздно он должен был проголодаться и что-то съесть. Но он плохо знал Берна, не представлял, сколько упорства в этом ребенке. Однажды вечером он обнаружил Берна во дворике без сознания и отвез в больницу, где его накормили через зонд. И тогда он решил отправить его обратно. Письмо пришло за несколько дней до приезда Берна.

– Когда он вернулся, ему было семь лет. Так вы мне сказали во время нашей первой беседы.

– Да.

– А Марина, его мать, в этот период работала. Верно?

– Да.

– И она не могла взять его к себе?

– Было предпочтительнее, чтобы о нем заботился Чезаре. Вместе со мной.

– Почему? Обычно считается предпочтительным, чтобы о ребенке заботилась мать. Разве не так?

– Марина славная девушка, но… У нас в этих делах было больше опыта.

Еще одна рекламная пауза. Когда она закончилась, продолжение интервью Флорианы показали не сразу. Сначала на экране появился центр Специале: улица, рассекающая поселок пополам, бар, продуктовый магазин и маленькая церковь с беленым фасадом, где уже так давно я была на отпевании бабушки. Какая-то машина пробиралась по сельским дорогам, которые я знала слишком хорошо, с оштукатуренными каменными оградами по обеим сторонам. Выбрав самый длинный путь из всех возможных, машина остановилась у ворот фермы. Журналист без зазрения совести пролез под шлагбаумом, а затем, не переставая говорить, зашагал по грунтовой дороге, по моей земле, в сопровождении оператора. Дойдя до дома, он обошел его кругом. Двери и окна были закрыты.

Мария Серафино спросила: