– Я не хочу.

Она допила остаток, навинтила чашку обратно на термос и встала.

– Я поеду через пару часов. Уверен, что не хочешь поехать со мной?

Ты отрицательно покачал головой, отчего стало еще больнее, и ты зажал уши руками, придавив посильнее, чтобы они не оторвались.

В тот день что-то в новостных лентах стало изменяться, как будто кто-то натягивал струны все туже. Высота звука повысилась, а колебания усилились, превратив звуки в дребезжащие осколки, которые пробивались сквозь щели в полу и под дверями, сверкая и режа слух. Ты надел наушники, но это не помогло. Ты накрыл голову подушкой и попробовал петь, но острые осколки пробивались сквозь тот дрожащий стон, который только и смогло издать твое больное горло. «Заткнитесь, – шептал ты. – Заткнитесь, заткнитесь, пожалуйста». Наконец, когда все это стало невыносимым, тебя осенило. Ты встал и пошел в спальню Аннабель.

С тех пор, как она стала спать внизу, гнездо, которое она устроила на койке, пустовало. С того дня, как вы с ней ели китайскую еду, и ты потом лежал на животе, а мама чесала тебе спину, прошло больше года. Тогда ты был другим. Совершенно другим мальчиком. Воздух здесь стал спертым и кислым. То там, то сям виднелся клетчатый фланелевый рукав какой-нибудь из старых отцовских рубашек, выглядывавший из-под сырого клубка постельного белья, как утопающий среди волн. В комоде в углу все еще не хватало одного ящика, и прогал был похож на темный открытый рот. Шум от новостных лент здесь был еще громче, он напомнил тебе о том, зачем ты пришел, и ты, перешагнув через груду книг, направился к шкафу. В коробке со старым отцовским микшерным оборудованием ты нашел кабель для наушников. Ты подключил один конец к наушникам, а другой – к стереосистеме – и поставил пластинку с записью знаменитого концерта Бенни Гудмена в Карнеги-холле в 1938 году.

При первом медном всплеске «Don’t Be That Way» твое тело со вздохом расслабилось. И почему ты не подумал об этом раньше? Музыка нарастала и наполняла твои уши, и когда она перешла в веселый, приподнятый, мелодичный свинг, твоя голова начала покачиваться в знакомом ритме. Когда заиграла медленная, вкрадчивая «Sometimes I’m Happy», ты поднял глаза и увидел свое отражение в мамином зеркале. На тебя смотрел серьезный мальчик в огромных наушниках, этакий маленький астронавт. Ты засучил рукава, и астронавт сделал то же самое. Ты показал ему свое предплечье, где подсыхало созвездие звезд, оставив крошечные сморщенные шрамы.

Теперь твоя рука была похожа на руку Алеф. Ты поднес руку к губам и поцеловал звезды, и у тебя опять заныло сердце. Ты отвернулся от зеркала, лег, зарылся в гнездо и, закрыв глаза, погрузился в похрипывающий старый добрый джаз.