Потом Ма отколола действительно безумный номер. Она пришла на встречу с хозяйственным пакетом, и тут она открывает его и вытаскивает коробку с прахом моего отца, которую, очевидно, стащила с моей книжной полки. Она вручает его Айкон, и клянусь, если бы я знал, что она собирается это сделать, я бы категорически возражал, но такая выходка вполне в духе моей мамы. Айкон думала, что это подарок, и она такая: «Ах, как вы добры!» – но мама тут же объяснила, что нет, это прах моего отца, и рассказала, что мы не устраивали похорон из-за того, что он был буддистом. Она спросила Айкон, не может ли та благословить его или что-нибудь в этом роде, и Айкон, ни капельки не удивившись, сказала «конечно». И тут вдруг все по-серьезному этим занялись, и Кори с главной библиотекаршей расчистили место на одной из книжных полок и положили туда пепел. У Айкон был с собой маленький нагрудник, который она надела на шею, а в сумке оказались спички, свечка и деревянная коробочка с благовониями. Мне показалось немного странным, что она везде носит с собой этот набор и всегда готова к тому, что кому-нибудь могут понадобиться внезапные похороны, но для монахинь это, наверное, нормально.

Главная библиотекарша испугалась, когда увидела спички, но Айкон сказала, что их можно не зажигать. Они поставили свечу и благовония рядом с пеплом, Кори стащила у кого-то со стола несколько цветов, а Айкон написала имя моего отца причудливыми японскими буквами на листе бумаги, и его тоже положили рядом с пеплом. Она поклонилась, сделала что-то с ароматическими палочками и что-то сказала, а потом она и женщина-переводчик спели какой-то японский гимн, который представлял собой просто кучу беспорядочных звуков, похожих на то, что могли бы произнести мои голоса. Никто ничего не понял, но отец-то владел японским и должен был понять, так что все в порядке. В конце концов, это были его похороны. После гимна Айкон сказала мне и моей маме сложить руки вместе, поклониться и возложить папе немного благовоний, что мы и сделали. Потом она поговорила с папой на японском, как будто он был еще жив, что было странно, но в то же время довольно мило. Она предложила и нам что-нибудь сказать ему, и тут мама не выдержала. Она заплакала и начала говорить что-то вроде: «О, Кенджи, я люблю тебя и раскаиваюсь в том, что я сказала в тот вечер. Я не хотела. Ты ведь знаешь это, правда? Простишь ли ты меня когда-нибудь? Я люблю тебя, и я так по тебе скучаю, но я делаю все, что в моих силах…»

Честно говоря, это было довольно тяжело слышать, ведь она говорила о той ссоре, которая у них с папой произошла перед его смертью, и я это знаю, потому что все это время я был наверху в своей спальне и все слышал. Я слышал, как отец сказал: «Я скоро вернусь», а мама ответила: «Не утруждайся» – а потом раздался сильный грохот, и все. Он так и не вернулся домой. Слова меня пугают, в них есть какая-то сила. Когда я слушал, что говорит мама, то понял, что она винит в его смерти только себя, и где-то в душе, наверное, я тоже ее винил. Но теперь уже нет.