– Мам, ты должна меня выслушать.

– Да, Бенни. Я слушаю.

– Я точно знаю, что папины пластинки хотят остаться, но вся его одежда и обувь хотят убраться отсюда. Им нужно отправиться туда, где они будут полезны, и рубашек это тоже касается. Им не нравится идея быть разрезанными на куски и сшитыми в лоскутное одеяло. Они думают, что это просто глупо.

– Но памятное одеяло? Наполненное приятными воспоминаниями о твоем отце…

– Это твои воспоминания, а не их. Это рубашки! У них своя жизнь. Они не хотят быть постельными принадлежностями.

Мама вздохнула и кивнула Владо:

– Хорошо, можете забрать всю одежду. Все, что есть в шкафу. Только пластинки оставьте.

– И проигрыватель тоже пусть оставит. Но можно забрать все папины книги и его инструменты. Они должны играть.

– Но, может быть, ты захочешь когда-нибудь поиграть на них…

– Нет. Я никогда не буду на них играть. Я не смогу так, как отец… и так, как им хотелось бы.

Она открыла футляр с кларнетом и аккуратно собрала инструмент.

– Ему грустно, – сказала она, проводя пальцем по его блестящему корпусу.

Моя мама имела в виду, что грустно ей – и это один из тех случаев, когда слова означают не то, что вы имели в виду, но то, что они означают, выражает ту же самую мысль.

– Да, – ответил я, глядя на папин кларнет, которому было неловко в ее руках. – Ему грустно. Очень, очень грустно.

Би-мен стоял на крыльце с блокнотом на коленях и составлял список пожертвований.

– А, юный школьник, – сказал он, увидев меня. – Как самочувствие?

– Нормально.

– Ребята из Любляны сделают все в кратчайшие сроки. Они профессионалы в области переработки отходов.

Я посмотрел через забор: на крыльце сидела миссис Вонг и наблюдала за работой словенцев. Она помахала мне рукой, и я помахал в ответ. Миссис Вонг теперь тоже была в инвалидном кресле. Вместе с креслом Би-мена и мамиными костылями, прислоненными к перилам, наш дом выглядел как дом престарелых или реабилитационный центр.